Чертов мост

Воложанин Юрий Константинович

Дед Мироныч натолкнул нас на дельную мысль:

— Вы в сельсовет обратитесь, чтобы какую охрану организовали — все-таки государственное дело робите. Вон Ефим Чернов — он партейный, Петро Забелин — эти не откажут в помощи. Правда, председатель-то у нас приболел, в райцентре в больнице уже долгонько лежит, но там, в сельсовете, секретарь Анна Терентьевна — боевая женщина, она окажет содействие...

Охрана, конечно, нам никакая не нужна, но вот поговорить в сельсовете о банде надо обязательно, и к Чернову сходить не помешает...

Однако

день этот мы все-таки провели в окрестностях Такши, прошли с десяток километров по Талакону, углублялись в Чичан, но никаких признаков нахождения в этих местах людей не обнаружили. Тропы, охотничьи заросли, несколько зимовьев, которые нам удалось отыскать, пустовали, сидьбы на солонцах завалились, не было теплых кострищ. Не ходят охотники в лес — бандитов, видать, боятся.

Вечером Тася пошла домой к секретарю сельсовета, а я к Чернову. У крыльца новосрубленного добротного дома меня встретил высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти; мужественное лицо его, обрамленное густой, черной бородой, было приветливо, а карие глаза смотрели с хитровато-веселым прищуром.

— Здравствуй, здравствуй, браток, — ответил он мне на мое приветствие, словно мы с ним были давно знакомы. — Проходи, не стесняйся, мы люди не гордые — простые.

Провел он меня в чистую горницу, усадил за стол. Зачем пришел — не интересовался.

— Елена уехала в райцентр за покупками, я один управляюсь. Ты, браток, посиди немного, а я на камбуз за самоваром.

«Флотский, видать, парень», — подумал я. А оглядевшись, увидел на стене чуть пожелтевшие большие фотографии хозяина в морской форме и миловидной, большеглазой женщины.

Через несколько минут Чернов появился с небольшим дымящим самоваром, водрузил его на стол.

— Давай, браток, чай будем пить.

Я налил чашку, отпил немного и сказал:

— Я к вам, Ефим, пришел по делу.

— Ну что ж, коль по делу, так можно и о деле потолковать.

В человеке этом чувствовалась простота, мужская честность и доброта.

— Я из уголовного розыска, и приехали мы с нашей же сотрудницей, чтобы выследить, где находится банда...

Чернов помолчал, причесал пятерней курчавые волосы, побарабанил пальцами по столу.

— Да-а, слыхал я, браток, про них... Пакостить начинают здорово, налеты ночные устраивают. Давно бы за них пора взяться... Думал, с мужиками покараулить на окраине села, но побаиваются мужики: не равны силы, да и оружия доброго нет.

— Оружие у нас есть и отряд тоже — остается найти бандитов.

— Да-а, — протянул Чернов, — задача не легкая...

Он отставил в сторону пустую чашку, достал старинную табакерку, свернул цигарку и предложил мне.

— Не куришь? Это, брат, хорошо, — не кури, ни к чему темнить легкие. Я вот на морях с братвой присосался и сейчас никак не соберусь бросить.

Он сделал несколько глубоких затяжек, выпуская сизый дым кольцами, прищурил один глаз и продолжал:

— Есть у меня, браток, по твоему делу

предложение... Тут на устье Елкинды живет один мужик — Митрофан Лапушенко, — так вот он, мне кажется, якшается с бандюгами. Не могу, конечно, сказать, в каких он с ними отношениях, но у нас в деревне человеку, что шилу в мешке, трудно утаиться, — видели его как-то с двумя незнакомыми людьми. Мне думается, потрясти надо этого мужика и дознаться, где таборуется шайка.

Эта информация внушала кое-какие надежды, но как подойти к Лапушенко? Что он за человек? Не состоит ли в банде?

— Предложение дельное, — сказал я. — Надо посоветоваться с Вороновой и заняться этим человеком.

— На мою помощь можете рассчитывать в любую минуту, — с ноткой торжественности сказал Чернов.

— Спасибо. А что собой представляет Лапушенко?

Чернов пожал плечами.

— Шут его знает, что за человек... Особо я им никогда не интересовался. Мужик, как мужик, охотится, рыбачит и, по-моему, золотишко промышляет. Живет один, бобылем.

— Какого возраста?

— Лет сорока.

— В деревне с кем держит связь?

— Из мужиков ни с кем. Поздоровается, покурит, порою с кем-нибудь поговорит о том, о сем — и все. А из женщин похаживает к Мотьке Звягиной — пьянчужке тут одной.

— Не слышно, к кому в селе бандиты приезжают?

— Не слыхать.

Расстались с Черновым мы поздно вечером. Тася была дома, сидела на кровати и читала книгу. При моем появлении она отложила книгу, внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Ну что у тебя?

— Немного есть, — весело ответил я.

Ее глаза блеснули добрым огоньком, губы улыбнулись.

— Выкладывай, потом я, — предложила Тася. — Кто последний приходит, тот первый должен рассказывать.

Я рассказал о нашем разговоре с Черновым.

— А мне теперь и выкладывать нечего: я принесла то же самое, что и ты. В маленьком селе стоит поговорить с одним человеком и все узнаешь. Анна Терентьевна мне поведала то же самое, что тебе Чернов.

В кухне послышалось покашливание деда Мироныча — он, видимо, вышел к печке покурить. Тася перешла на шепот.

— Знаешь, Федор, терять времени нам сейчас никак нельзя. Придется тебе посидеть у дома Звягиной и понаблюдать: может, кто заявится, ведь не зря же говорят, что Лапушенко появлялся у нее с какими-то двумя типами.

— Что ж, не возражаю.

— А завтра с утра отправимся в зимовье к Лапушенко.

— Ладно, мне ночи хватит на раздумья, а для тебя, как говорят, утро вечера мудренее. Пошел я. А старикам что скажем?

— Скажу, что ты пошел гостить к Чернову.

Ночь у дома Звягиной мне показалась длинной, благо, дом стоял на отшибе и деревенские собаки не надоедали мне своим лаем. А вот комары... те не давали никакого покоя. Кусали и руки, и ноги, умудрялись даже прокусывать рубаху. Так что дремать в эту ночь не пришлось, но ни к Мотьке, ни в село никто ни приезжал и не приходил.