Черный ящик
Шрифт:
Когда Акимов вешал трубку, он взглянул на себя в зеркало. Лицо старухи обрамлялось торчащими в стороны лучами вздыбленных волос, ротик холодно сжат, глаза, увеличенные очками, зло поблескивали.
Ведьму звали Верой Павловной.
Акимов взял висевшую под зеркалом сумку. В ней ничего особенного не оказалось. Ключи, кошелек с четырьмястами тридцатью рублями, носовой платок, полиэтиленовый пакет, пустая упаковка «Валидола» и в застегнутом на булавку кармане паспорт с пенсионным удостоверением.
На паспортной фотографии черно-белая Вера Павловна была не так страшна. Своим крючковатым
Начиная волноваться, Акимов открыл входную дверь, вышел на лестничную площадку и увидел на двери крупные золотые цифры «24».
Акимов вернулся в квартиру, прошел в комнату и выглянул в окно. Газон, скамейка с курящим на ней человеком, рукастые деревца, разбитое русло дороги между ними, серый кирпичный дом напротив были покрыты теперь густым захолустным налётом. Бледное второсортное солнце не желало пробиваться сквозь муть размазанных повсюду туч и, лишь намекнув о своем существовании, светило где-то в другом месте. Из форточки на Акимова тянуло прохладой и унылой безнадёгой.
«Вот это меня занесло. Вот это меня угораздило… Полный…»
Чем в его фантастическом положении Волосово отличалось от Петербурга, Акимов конкретно определить не мог, но это была последняя капля, после которой Акимов потерял самообладание.
Ему захотелось повеситься. Разбить, разломать всё вдребезги, а потом в петлю! Чтоб ничего уже больше не было. И никогда! Никогда! Плюнуть на все и прекратить. Тем более, что терять было абсолютно нечего! Нет ни его самого, ни семьи, ни будущего, ни настоящего. А только вот это балансирование на грани безумия. И этот многослойный плен.
Акимов нашел в шкафу кушак. Потом пододвинул под люстру табуретку, сбросив стоящую на ней кружку на пол. Кружка с грохотом упала, плеснув водой.
Он уже кое-как забрался на кровать, намереваясь перебраться на табурет, чтобы пристроить кушак к крюку, на котором висела люстра, как … снова зазвонил телефон.
Опять Акимова испугав и сбив своими громкими звуками почти накрывшую его суицидальную волну.
И снова всё повторилось. Акимов долго не хотел подходить, а там терпеливо долго ждали. И дождались:
– Да? – тихо и осторожно, как из-за угла спросил Акимов.
– Здравствуй, мама, – начал низкий хрипловатый голос, сопровождаемый некими технологическими шумами – Это я. Как ты там?
Акимов понял, что это звонит мать приходившего к нему мужика и, следовательно, его «дочь». Он пытался представить, как могла бы вести себя в этом случае старуха.
– Ты что не отвечаешь? Тебе всё еще нехорошо?
– Да, доченька. Мне нехорошо.
– Опять сердце?
– Да. И ещё голова. Говорить трудно.
– Врач приходил? Что он сказал?
– Он ничего не сказал.
– Как это? – хриплый голос начал твердеть, – Просто пришёл, помолчал и ушёл?
– Нет. Врача не было.
–
– Мы решили, что не надо.
– Мама! Сколько раз я говорила тебе – если будет плохо, вызывай врача. Опять ты за старое. Или ты хочешь снова попасть в больницу? А? Если тебе наплевать на себя, то подумай обо мне. Я к тебе больше бегать не буду. Мне и без тебя забот хватает. Вначале доведет себя до инфаркта, потому что врача не удосужится позвать, а потом жалуется, что в больнице плохо кормят и не дают сока. А? А я потом разрывайся на куски. Бегай за вами горшки меняй! «Наденька, принеси мне яблок…» Да что вы, в самом деле! Сколько можно надо мной издеваться! Здесь вкалываешь, как лошадь от зари до зари, а они… Один на диване у телевизора валяется, мусор не допросишься вынести. Другой болтается без дела и только на пиво клянчит. Третья не лечится, как врач предписал. То приняла, то забыла, то не помню, куда положила. А потом лежит пластом и ждет. А что ты ждешь, мама? Когда отпустит? Так в твои годочки уже не отпускает. Я русским языком сказала Стасу вызвать врача, он это не сделал, ему плевать на то, что я говорю. Тебе вдалбливалось миллион раз: будет плохо – немедленно звони в поликлинику или в неотложку. А ты игнорируешь. Так что вы от меня все хотите? Тогда оставьте меня в покое! Хочешь болеть, бол …
Надя распалялась. Акимов, чтобы не слушать ругань, убрал трубку от уха и опустил руку. Поток потерявших громкость и четкость слов полился в продавленное сиденье пуфика.
Акимов послал бы эту Надю подальше, а потом просто отключил телефон, чтобы его уже больше никто не доставал, но не зная, как это может на нем отразиться, этого не сделал.
Там внизу уже отшумело и теперь алёкало:
– Ты меня слышишь?
– Да.
– Так вот, я тебя очень прошу, если тебе становится плохо, не жди, когда ноги перестанут держать – сразу вызывай врача. Они за это деньги получают. А ты капли принимаешь? Обязательно принимай. По тридцать капель до еды. Три раза в день. У Светы тетка только ими себя и подняла. Теперь и в магазин сама ходит, и гуляет, и стирает.
Надя входила в берега, и её голос уже почти сливался с гулом непонятного назначения агрегатов.
– Ну ладно, мне работать надо. На этой неделе я к тебе не заеду. Теперь после праздников. Ты уж там сама справляйся. А на следующей, во вторник или среду я загляну. Там я тебе конфеты передала. Дима из Киева привёз. Говорит, настоящий шоколад. Ну всё, я побежала, если что – звони. Целую.
– До свиданья.
Акимов повесил трубку.
А потом понял, почему у него на работе было все время занято. Набрав рабочий номер через 812, Акимов сразу попал, куда хотел.
Трубку снял Слава Митрофанов.
– Здравствуйте. Вы не могли бы позвать Акимова Андрея Николаевича?
– Здравствуйте. Его нет на месте. А что передать?
– Скажите, пожалуйста, а он сегодня был на работе?
– А что, собственно, вас интересует?
– Дома мне сказали, что он на работе. Я могу с ним поговорить?
– Видите ли, Андрея Николаевича сегодня не было. Если он подойдет, что ему передать?
– Передайте, чтобы срочно позвонил господину Чернову.
– Чернову?