Черный треугольник
Шрифт:
К матросу, покачивая бедрами, протиснулась проститутка. Улыбаясь густо накрашенным ртом, попросила закурить.
– Без работы, Машенька?
Она фыркнула:
– Кобелей всегда хватает. Угости вином, златозубенький.
Волжанин вздохнул:
– И рад бы в рай, да грехи не пускают!
– Денег нет, что ли?
– Деньги, Машенька, - навоз, - внушительно сказал матрос. - Дело не в деньгах, а в принципе. Вот переколем германцев, тогда и разложим с тобой пасьянс. Кокаина не будет, а спирта - море. Что спирт?
Проститутка, которой матрос понравился, хотела было что-то сказать, но, заметив в толпе солидного господина, стала поспешно к нему протискиваться.
Волжанин сдвинул на затылок бескозырку, потер прихваченные морозцем красные уши, с сожалением сказал:
– А все революционный принцип, товарищ Косачевский.
В моем кабинете нас уже дожидались Борин и Артюхин. После того как Волжанин переоделся (родственник дворника из деревни должен был выглядеть соответствующим образом), я еще раз проинструктировал его и Артюхина.
– Все понятно?
– А чего тут не понимать? - удивился Артюхин. - Не левшой сморкаемся, Леонид Борисович. Я бы и самоуком дошел. Оплошку не дам.
После их отъезда мне удалось наконец выяснить, что курьерский еще стоит где-то под Клином. Дорога была забита эшелонами беженцев и военнопленных, от которых уже скоро месяц, как разгружался Петроград.
Предварительно постучавшись, в кабинет вошел Дубовицкий. Он обладал удивительной способностью всегда появляться не вовремя. При виде начальника уголовно-розыскной милиции Борин встал: он привык уважать старших по должности.
– Сидите, сидите, Петр Петрович, - сказал Дубовицкий.
У него было изумленно-счастливое выражение лица: он никак не мог прийти в себя после неожиданного ареста похитителей жизнерадостного коммерсанта. Этому из ряда вон выходящему событию он посвятил целую страницу в отчете о проделанной за месяц работе.
– Я к вам буквально на минуту, Леонид Борисович, - благоразумно предупредил он. - Я только что имел телефонный разговор с архимандритом Димитрием. Патриарх и члены Поместного собора интересуются ходом расследования ограбления ризницы.
– Вы хотите сказать, что, по мере своих возможностей, удовлетворили их любопытство?
– Отнюдь нет, Леонид Борисович. Я только сказал, что этим занимаетесь лично вы. Он хочет с вами переговорить ж просил назначить ему время.
– Готов с ним побеседовать даже сегодня вечером.
– Тогда я, с вашего разрешения, ему телефонирую?
– Не смею вас утруждать, Виталий Олегович. Я сам переговорю с ним по телефону. А теперь прошу великодушно извинить меня.
Однако отделаться от Дубовицкого было не так-то просто.
– Еще один безотлагательный
Борин насторожился и посмотрел на меня: кажется, он понял, из чего я собираюсь "шить паруса".
– И к какому же выводу вы пришли?
Он замялся:
– Как вам сказать? Чисто юридически на товарища Грызлова нельзя, конечно, возлагать ответственность за происшедшее...
– Почему же? Похоже на подстрекательство.
– Ну, учитывая, что товарищ Грызлов старый революционер... Может быть, имеет смысл поставить об этом в известность товарища Рычалова?
– Это я тоже беру на себя, Виталий Олегович.
– Очень вам благодарен, - с облегчением сказал Дубовицкий, которому, с одной стороны, не хотелось портить отношения с федерацией анархистских групп, а с другой - пренебрегать своим служебным долгом. Он предпочитал, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, и совесть спокойна. - Премного меня обяжете, Леонид Борисович.
Вскоре после его ухода раздался наконец долгожданный звонок. Субинспектор с Николаевского вокзала доложил, что "товар" прибыл и благополучно передан с рук на рук".
– Сухов у вас?
– Никак нет, товарищ Косачевский. Сухов только что уехал к вам. Но у меня сидит петроградский товарищ. Желаете с ним переговорить?
– Пусть тоже приезжает сюда. Где сейчас интересующий нас объект?
– В здании вокзала. Завтракает в буфете первого класса.
То, что Мессмер не поехал сразу же к отцу, а отправился в буфет, показалось мне странным, но я не считал себя специалистом в психологии гвардейских офицеров и слишком мало знал о взаимоотношениях в семье Мессмеров.
– Когда-то в ресторане Николаевского вокзала была одна из лучших в Москве кухонь, - мечтательно заметил Борин. - Поваром там подвизался Деборг. Такие паштеты готовил - пальчики оближешь. Особенно ему удавался телячий: телятина, ветчина, шампиньоны...
– Ну, ежели Мессмер такой же гурман, как вы...
– Деборг давно уехал, - сказал Борин, - шампиньоны в Москве уже не разводят...
– Тогда будем исходить из того, что он навестил бывший ресторан по старой памяти. Ведь приходят же на могилу первой любви, дабы уронить слезинку и возложить букет роз.
Через пятнадцать минут снова звонок: Мессмер завершил свой скромный завтрак и взял извозчика.
– Да, жаль, - сказал я Борину, закончив телефонный разговор.
– Вы о чем?
– О телячьем паштете, разумеется, - объяснил я. - Если бы мы с вами познакомились пораньше, я бы обязательно посетил ресторан на Николаевском вокзале.
– Но может быть, не все потеряно, Леонид Борисович?
– Конечно. Я уверен, что в Москве еще будут разводить шампиньоны.