Черный принц
Шрифт:
Плевать.
Еще шаг. И влажная темная кромка. Пена скользкая. Таннис дошла, а дальше… сон закончился, она точно знает и упирается руками в стену, на которой нарисовано белое море.
Ложь.
Все ложь. Нет берега. Нет песка. Только острые клыки из перламутра полосуют ноги. А сил ее не хватает, чтобы вырваться, и нарисованное море шепчет: отступи. Оставь все как есть…
Нельзя.
Кейрен… кажется, она кричит, но в нарисованном сне нет места звукам. И Таннис наваливается на стену, пробивая ее пальцами. Она
…ромашка и чабрец. Горечь на языке, но хотя бы не мутит. Слабость непонятная, которая не позволяет встать, и даже до края кровати тяжело доползти. Таннис все равно ползет и, свесившись, вцепившись в столбик, дышит глубоко.
Леди не ругаются.
Да и на хрен, она не леди.
И выберется.
Встанет.
Или сядет хотя бы, головокружение унимая… поймал… решил, что поймал, только не удержит. Таннис найдет способ и, если надо, спустится по гребаному винограду, но сначала на ноги встанет.
Она сидела долго, вцепившись зубами в руку, и боль не позволяла вновь провалиться в сон.
– Пей чай, значит, – говорить и то было тяжело. – С-спасибо за чаек…
Ее не слышали, но это не было важно.
…а потом Марта принесла обед.
– Лежи, лежи, девочка. – Она появилась в комнате со старым подносом в руках. – Я сейчас.
Она поставила поднос на столик, а столик подвинула к кровати. Обернулась, махнула кому-то рукой…
Не стоило надеяться, что Марта пришла одна. Сопровождают, чтобы Таннис глупостей не наделала. А разве это глупость – спасти того, кого любишь? Если он жив… он не имеет права взять и умереть, потому что тогда ее мечта навсегда останется рисованной картинкой, той, где белый берег и молочное море.
На подносе Марты стоял уже знакомый чайник.
– Нет. – Таннис, вцепившись в столбик, который, казалось, покачнулся под ее весом, встала. Или не столбик качался, а сама она, не избавившаяся от остатков чая.
– Тебе надо поесть, – громко сказала Марта.
Не Таннис, тому, кто за дверью… и не закрыл, по ногам сквозняком тянет, значит, точно не закрыл. А сил не хватит, чтобы Марту одолеть, не говоря уже о том, другом. Он входит в комнату и, окинув ее взглядом, говорит:
– Неплохо устроилась…
– Выйдите! – Марта становится между этим человеком, чье лицо плывет и меняется, и Таннис.
Уходить он не спешит.
Приближается. Ботинки его скрипят премерзко, и хрустит накрахмаленный манжет, который выглядывает из-под темного рукава. Почему-то Таннис очень четко видит и рукав, и этот манжет, и запонку.
– Грент…
– Я, дорогая. Соскучилась?
Отступать некуда и убежать не получится, а Грент отодвигает старуху и, вцепившись в волосы, дергает, запрокидывает голову. От него воняет одеколоном, а Таннис отвыкла от резких запахов… Кейрен их не любил.
Кейрен в доме, и надо ему помочь, иначе…
– Какая-то ты бледненькая. – Грент легонько
– Если вы не выйдете немедленно, я… – Марта вцепилась в рукав Грента.
Старуха в смешном платье из розовой парчи.
…в зверинце Кейрен показывал розовых фламинго, располневших и грязных, словно сшитых из перьевых лоскутов, и Марта похожа, толстый старый фламинго.
– Я Освальду пожалуюсь.
– Жалуйся, – бросил Грент, но руку разжал и толкнул в грудь, опрокидывая Таннис на кровать. – Но мы ведь оба знаем прекрасно, что ему не до того…
Он наклонился, дохнув в лицо табачной вонью, и вытер пальцы о ночную сорочку.
– Не надейся, детка, что я о тебе забыл.
– Осмелел, – буркнула Марта, когда Грент отступил к двери. Выйти он не вышел, прислонился к косяку, скрестив руки, и смотрел… – Ничего, и на него управа найдется…
Марта вытащила из шкафа свежую рубашку.
– Отвернись!
Грент сделал вид, что не слышит.
Плевать на него. Забыть. И стянуть влажную, пропитавшуюся испариной ткань. Кожа мгновенно покрывается сыпью, и теплые салфетки, которыми Марта вытирает пот, не помогают. От них только холоднее.
Хорошо.
В голове проясняется. И злость тоже помогает. Чай пить нельзя, но откажется – и Грент с преогромным удовольствием вольет этот чай в горло. Иначе надо, но…
– Кушай, деточка. – Марта помогает пересесть в кресло и заботливо набрасывает на плечи собственную шаль, некогда розовую, пуховую. Пух вылинял. Цвет поблек. К растянутым ниткам приклеились крошки печенья. От шали воняло плесенью и сердечными каплями.
– Кушай. – Марта сунула в руки высокую миску. – Тебе надо…
…надо, чтобы были силы.
Ложку. И еще, вкус почти не ощущается, только то, что суп жирный и этот жир оседает на языке. Он покрывает нёбо, и само горло, и кажется, желудок тоже. Но Таннис послушно глотает.
Ложку за ложкой.
Закусывает кисловатым хлебом.
И старается не думать о Гренте, который следит… почему он?
Освальд обещал…
…нельзя верить. Не друг.
Не враг.
Кто?
– И печенье, печенье попробуй… а я тебе волосы расчешу… вот так, а то спутаются, обрезать придется… а жаль, мягкие какие…
Марта что-то еще лопотала о волосах и гребнях, о лентах, которые она любила, но собственные ее косы давно поредели. Да и в ее ли годах о лентах думать? Таннис слушала, глядя в мутное зеркало, не видя в нем себя, но лишь Грента.
Не уходит.
Почему он не уходит? Не верит, что Таннис и вправду слаба?
– Он сволочь, – доверчиво сказала она Марте.
– Еще какая, – ответила та, не уточняя, кого именно Таннис имела в виду. И наклонилась, пытаясь поймать непослушный локон. – Мальчика я выпустила.