Черный передел
Шрифт:
Торговые ряды вели, как и положено, к харчевне. Зал ее, кухня, очаг – все находилось на виду. На деревянном полу стояли маленькие столики, окруженные плоскими подушками «миндер». На полках у одной из трех стен высились стопки синих тарелок, латунных джезв, сверкали начищенными боками огромные кастрюли из белого металла. Бородатый повар ловко поворачивал над очагом вертел с бараньей тушей, уже зажаренной, покрытой золотистой корочкой. Но внимание русских путешественников привлекло другое – объемистая стеклянная бутыль с мутноватой белой жидкостью.
Сержант Чернозуб остановился, как вкопанный, и четко произнес: «Это – буза!» Конечно, он не ошибся. Он сохранил
Законы шариата категорически запрещают мусульманкам не то, чтобы заходить, но даже приближаться к заведениям, подобным харчевне или кофейне. Потому Анастасия бросила свой кошелек Чернозубу и поспешно отступила подальше. Она заняла позицию у лавки со сладостями напротив харчевни и оттуда наблюдала, как кирасиры дегустируют бузу. Судя по их реакции, напиток оказался просто изумительным.
У лавки Аржанову стал занимать разговором продавец сладостей, темпераментно повествуя о своих товарах: нуге, халве, шербете, рахат-лукуме. Она вслушивалась в его речь, отмечала про себя особенности произношения и некоторые грамматические ошибки. Молчание покупательницы не смутило торговца. Нырнув куда-то за лотки, он достал кисть сушеного черного винограда и почти насильно вложил ее в руки Анастасии.
В рассеянности она отщипнула несколько ягод.
В это время среди людей, толкавшихся перед лавками, появились два дервиша.
Их головные уборы – высокие серовато-желтоватые поярковые колпаки – Аржанова увидела еще издалека. Теперь они остановились перед харчевней. Одежда их была своеобразной: серовато-беловатые балахоны длиной до пят, сильно расклешенные, стянутые на талии широкими черными поясами, и короткие куртки поверх них того же, серовато-беловатого цвета. Молодой дервиш с едва пробивающейся бородой и усами перебирал четки. Его товарищ, возрастом гораздо старше и ростом поменьше, держал небольшой деревянный ящик с крышкой. Сосредоточившись, Аржанова прочитала надпись на нем. Тарикат мавлавийа (братство «вертящихся» суфиев. – А. Б.) просил мусульман пожертвовать толику средств на возведение их обители в пригороде Бахчисарая Салачике.
Кирасиры в восточных кафтанах, пьющие бузу из массивных глиняных кружек, представляли собой живописную, приметную группу. Молодой дервиш с четками вежливо обратился к ним с просьбой о подаянии. Князь Мещерский ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Это послужило сигналом к выступлению. Оба дервиша дружно затянули молитву на тюркско-татарском:
– О те, которые уверовали! Вспоминайте Бога частым упоминанием и прославляйте Его утром и вечером! Он – тот, который благословляет вас, и ангелы Его, – чтобы вывести вас из мрака к свету. Он – милостив к верующим! [24]
24
Коран, сура 33. Сонмы. Аяты 41–43.
Исполнив отрывок два раза подряд, дервиши подали русским путешественникам ящик, и сержанту Чернозубу
Но сержант уже шагал к Аржановой, чтобы вернуть ей кошелек. Так она тоже попала в поле зрения странствующих монахов. Они двинулись к лавке вслед за Чернозубом. Теперь-то Анастасия узнала молодого дервиша и едва удержалась от возгласа удивления.
– Госпожа, – сказал он ей, – ваши слуги явили образец щедрости. Не желаете ли вы увеличить их взнос подаянием, соразмерным вашему богатству?
– Желаю, – ответила она и достала из внутреннего кармана «фериджи» золотую монету в один флюри.
– Бог воздаст вам за все сторицей.
– А люди воздадут, Энвер?
Молодой дервиш впился в ее лицо взглядом. Однако ничего, кроме белой муслиновой ткани и серых глаз, пристально смотрящих на него, увидеть не смог. Выждав минуту, Анастасия чуть-чуть отогнула край капюшона.
– Анастасия-ханым! – выдохнул дервиш. – Вы снова в Крыму…
– Ты не забыл меня?
– Вас забыть невозможно.
– Что значит твое одеяние?
– Я вступил в братство.
– Зачем?
Дервиш оглянулся. Старший его напарник подошел ближе, желая слышать их разговор. Он успел заметить, как богатая дама на мгновение открыла лицо перед молодым послушником. Этот поступок свидетельствовал о совершенно определенных отношениях. Она – либо его родственница, либо близкая знакомая, которую он давно не видел. Такое бывает, но может ли это принести пользу тарикату мавлавийа, образовавшемуся на территории Крымского ханства всего год назад?…
Энвер еще раз оглянулся на напарника и быстро сказал по-русски:
– Обо мне – разговор долгий.
– Мы увидимся? – она тоже перешла на русский.
– Да. Но нужно сделать пожертвование на обитель.
– Сколько?
– Хотя бы сто пятьдесят пиастров.
– Хорошо.
После этого молодой дервиш заговорил с напарником на тюркско-татарском. Он отрекомендовал Анастасию как первую жену своего родственника с Тамани, русскую по происхождению, но принявшую ислам и желающую внести сто пятьдесят пиастров на строительство обители в Салачике. Тот сразу приветливо улыбнулся и представился: Юсуф-эфенди, духовный наставник Энвера. Он пригласил госпожу вместе со слугами посетить завтра «хадарат» – очередное собрание членов братства, – где будет «зикр» – молитвенное, мистическое радение. Там она лично убедится в том, что деньги пойдут на благое, угодное Богу дело.
По правде говоря, Аржанова, неожиданно встретив Энвера на «Ашлык-базаре», уже и не сомневалась в этом.
Их знакомство произошло в октябре 1780 года, в Гёзлёве, где она жила на постоялом дворе «Сулу-хан», а отец Энвера, турок по имени Шевкет-ага, был его управляющим, или назиром. Энвер знал русский язык. Он выучил его, работая в Ени-Кале в конторе двоюродного дяди, купца, торгующего с русскими лесом.
В Ени-Кале Энвер посещал кофейню крымского татарина Селямета и там пристрастился к игре в кости. Три раза он проигрывался до последнего акче. Выручал его из беды приказчик Микиса Попандопулоса. Таким образом у резидента русской разведки в Крыму оказались три его долговые расписки. Суша, обозначенная в них, весьма и весьма огорчила бы назира Шевкет-агу. Анастасия имела разрешение напомнить восемнадцатилетнему турку о его долге. Но это не понадобилось.