Черный нал
Шрифт:
Периодически буферную зону облетают вертолеты. Старика из гостевого дома, находящегося за территорией части, нужно вывести по ручью в зимовье, верстах в двадцати. Выводят Грибанов, Витек и я. Струев остается в Шпанске с тремя сотрудниками. Пароход на Якутск, к которому мы должны вывести Старика, через трое суток, вечером. Основное расстояние по дороге проходим на “ГАЗ-53”, арендованном уже Витьком. Машина крытая, фургон.
Мы ужинаем тушенкой, хлебом и апельсинами. Потом Витек со Струевым облачаются, забирают сухой паек, ружья, палатку и уходят. Грузовик подберет их у аптеки, на углу Ленина и Вилюйской.
В Якутске борт на Иркутск, борт левый, коммерческий, чтобы спокойно, без регистрации, без паспортного контроля. А там уже, считай, кубинская территория. “Боинг” двинет на Монреаль, а дальше их проблемы. Потом начнутся проблемы у Политика.
Все же наше появление вызывает некоторое смятение в умах местных жителей. Нравы здесь простые. Вначале появляется некая помятая личность, которая убеждается, что здесь не наливают и не дают пять тысяч. Потом приходит коллега Струева, проверяет документы, Грибанов ему подносит коньяку, стругает сервелат, долго расспрашивает про охоту, вдохновенно лжет про торговые павильоны, спрашивает про цены, номенклатуру товара.
— Какая тут, на хрен, номенклатура? — искренне удивляется милиционер. — Мы “Сникерсы” только по телевизору видим.
— Так вот же, — достает из кейса Грибанов “Сникерсы”, “Марсы”, “Фазеры” и дарит все это гостю. Тот убирает подарки в военно-полевую сумку, какие я видел только по телевизору и в детстве.
— А что, поди, гулагами обставились тут, — продолжает разговор Грибанов, — лагеря да зоны?
— Этого добра хватает.
— А ракеты-то, поди, имеете?
— Есть какая-то хреновина. Мы люди мирные. Наконец милицейский уходит. Дом наш бесхозный, вроде гостиницы, но чистый, с печкой, которую мы с радостью топим, телевизором неведомой марки “Волхов”, который похож на аквариум, с геранью и занавесками. На единственной кровати чистые простыни и накидка.
Мы находим на кухне газеты аж за шестьдесят шестой год и долго читаем их, растворяемся в мире и борьбе двух систем. Игорь Численко забивает итальянцам, Яшин берет все подряд, хлеб убирается, в Чехословакии оттепель. Не хочется оставлять желтые страницы и возвращаться из прошлого несбыточного дня.
Утром возвращается разведка. Витек уединяется с Грибановым. Струев просит чаю, молчит, смотрит в окно.
— Ну чего там, земеля? — спрашиваю я.
— Нам тут одного человека не хватает. Художника Птицы.
— Он-то зачем?
— А затем, что не нравится мне это совершенно. Грибанов явственно озабочен. На КПП нет охраны.
Нет никого на дороге. Хочешь езди, хочешь стой. Ни на втором посту, ни на третьем никого. Витек со Струевым совершили настоящий марш-бросок. Пока грузовичок с водителем, которому дали полмиллиона аванса и еще столько же после охоты, стоял припрятанным в одном интересном месте. Они аккуратно прошли за колючку, поднялись на голец у первого КПП. Никого. Спустились часа через полтора, пройдя вдоль бетонки, вышли ко второму. Ни одной живой души. Услышали вертолет, залегли в щели, в пихтовнике. Вертолет садился где-то около объекта, потом поднялся, улетел. Пробежали почти до конца, до контроля. Третий КПП, последний, пуст.
Вернулись
— И что же, так вот иди по бетонке, садись на авто и уезжай? — спрашивает Грибанов самого себя.
Он долго лежит на кровати, заложив руки за голову, курит. Выходит во двор. Возвращается и опять ложится.
— Где этот водила? Нужно немедленно ехать.
— Ты что, начальник, — говорит Витек, — он теперь хлебного вина высосал с пузырь. Какая езда?
— Они охрану сняли. Что это значит? Только одно. Времени у нас нет вовсе. Что-то произошло в Москве. Они охрану сняли…
— Пойди у своего друга милиционера попроси колеса, небось не откажет. Метаться — дело провалить, — подводит итог Витек.
— Дело проваливать нельзя, — соглашается Грибанов.
— Вечером он будет как штык. Для здешних краев лимон — деньги аховые. Проспится. Он мужик спокойный, трезвый.
Впервые я вижу Грибанова растерянным. Но скоро он берет себя в руки.
В шесть вечера, как условились, мы выходим. Теперь уже с ружьями, с охотничьими билетами (и те нам Грибанов припас), с фонариками, в рюкзаке у Витька рация. Старшим резерва остается Струев. Он стремительно делает карьеру в АО “Цель”.
Мы выезжаем. Три часа можно просто лежать в фургоне, беседовать.
— Ну, хочешь правду? — спрашивает Грибанов меня.
— Правду еще рановато, — отвечаю я. — Нас же пока не на расстрел ведут?
— Не ведут, а везут, — мрачно шутит Грибанов.
— С вас, кроме суточных, гробовые.
— Ты человек везучий. Тебя рок бережет. Потому я тебя и взял с собой. Зотова с того света возвратили ненадолго. Все ради тебя. Ты в огне не горишь, в воде не тонешь.
— Храни меня мой талисман?
— Давай песню споем. “Черного ворона” знаешь?
— Я много разных песен знаю.
— Нет, давай “Ворона”. Будешь “Ворона”, Витек?
— Отстань.
— А я буду.
И Грибанов действительно поет. Долго, заунывно, страшно. Мы останавливаемся. Водитель, молодой мужик, справный и аккуратный, выходит, пинает скаты, смотрит в черное небо — и к нам под брезент.
— Счастливо поохотиться, — говорит он. Он понимает, что никакой охоты тут и в помине нет. Но ему все по фигу. Деньги верные, риска никакого. Нанялся — вези. — Не забредите под посты. Убьют, — предупреждает он.
— А что там у военных?
— Черт его знает. Ракеты, наверное. Был когда-то взрыв. Я тогда в первый класс ходил. Ну, я пошел костерок ладить. Жду, как договорились. Потом уезжаю. Мне работу терять не хочется.
Мы пролезаем под колючкой. Первым идет Витек, вторым я, Грибанов замыкает. Безлюдье это может быть мнимым. Заманчиво — прямо по отличной дороге, в три колеи. Потом уже свернуть, дать небольшого круга. Но мы повторяем путь прошлый. Идти тяжело. Дает себя знать смена образа жизни. Но часа через два — втягиваюсь. Грибанов старик крепкий, а Витек как будто родился здесь. У него уже вешки, метки, зарубки. А поселили бы его тридцать лет назад где-нибудь в Каунасе, сейчас бы был похоронен на городском кладбище. Всех подчистую свел в Европе Амбарцумов. А в Иркутске, видно, дрогнула у его человека рука от смены часовых поясов. Или порода у Витька такая. Последний, кто знает коридор.