Черный лед
Шрифт:
Он поднял Хлою и поставил на ноги, и она попыталась ударить его связанными руками, но только потеряла равновесие, и он подхватил ее прежде, чем она упала. Ему бы следовало ударить ее, нокаутировать, но он не мог заставить себя проделать это с ней еще раз. Даже если это фактически означало проявить к ней милосердие.
— Не сопротивляйся, Хлоя, — прошептал он ей на ухо. — У меня нет выбора. Когда я покончу с ними, приду и освобожу тебя. Если же нет, то кто-нибудь найдет тебя вскоре. Пусть только это будет не Моника.
Она была не в состоянии его услышать, да он на это и не рассчитывал.
Хлоя перестала бороться, устроив маленькую передышку, но ровно до тех пор, пока не осознала, куда именно он ее несет. Вниз по лестнице, где двумя маршами ниже скрывалась чернильная темнота подвала. Бастьен почувствовал, как по ее телу заходили волны крупной дрожи, когда ею вновь овладела клаустрофобия, но не обратил на это внимания. Всегда есть цена, которую приходится платить. Но когда он открыл дверь в подвал, которую взломал раньше, она стала изворачиваться с такой силой, что он не удержал ее, и она с приглушенным воплем рухнула на бетонный пол.
Он не мог позволить себе тратить время на нежности. Он затолкал ее в крохотную нишу — там было достаточно места для нее, но не для него. Но он мог коснуться ее, прижать ладонь к ее покрытому испариной холодному лбу, мог провести большим пальцем по виску в бесполезной попытке успокоить.
— Это лучшее, что я мог придумать, Хлоя, — прошептал он. — Закрой глаза и не думай про темноту. Думай о том, как будешь меня лупить, когда выберешься отсюда.
Она дрожала, и он сомневался, что она вообще слышит его слова. Он видел достаточно, чтобы знать, что сейчас глаза ее расширены от ужаса, — но ничем не мог помочь.
Внезапно он нагнулся и прижался губами к серебристой ленте, что заклеивала ее рот, — странный поцелуй без соприкосновения губ, вызванный непреодолимым желанием. И на мгновение ее дрожь стихла, и она подалась к нему, отвечая на поцелуй.
— Прости, — сказал он. И, отступив назад, закрыл за собой прочную деревянную дверь, заперев Хлою там, в этом тесном гробу без света, оставив ее наедине с ее наистрашнейшим страхом.
Он почти ожидал, что она начнет биться о деревянную дверь, пытаясь выбраться. Но наступившее молчание было глубоко и холодно, как смерть.
Он поцеловал дерево, беззвучно попрощавшись, и вышел наружу, в предрассветный холод, готовый убивать.
Хлоя не могла дышать, не могла думать. Она не осмеливалась пошевелиться от ужаса, что может сделать что-нибудь, что подвергнет опасности Бастьена. Она скорчилась на полу, связанная, с заклеенным ртом, в полном мраке, в тесной каморке, и всеми силами старалась удержаться от крика. Зная, что этот крик никто не услышит.
Она слегка подвинулась и сквозь волны ужаса услышала, как что-то покатилось по холодному, твердому бетонному полу, что-то металлическое. Если бы ее руки были связаны за спиной, она не смогла бы ничего нащупать, а так она пошарила вокруг, пытаясь сосредоточиться на поисках, а не на чернильной темноте. Звук был такой, будто это что-то пустотелое и металлическое, вроде гильзы, но она знала, что это нелепо. Должно быть, что-то другое.
Ее связанные руки сомкнулись вокруг тонкого металлического
Яркий свет озарил крохотное пространство, тонкий луч карманного фонарика. Она почувствовала, как понемногу разжимаются тиски охватившей ее паники, и, откинувшись, прижалась к твердой стене, пытаясь контролировать дыхание. Еще через мгновение она осознала, что клейкую ленту, закрывавшую ее рот, можно содрать, и сделала это, даже не застонав от боли, когда отрывала ее от кожи. Он должен был знать, что она сообразит рано или поздно. Но к этому времени она уже достаточно успокоилась, чтобы понимать, что малейший изданный ею звук может лишь подвергнуть опасности их обоих.
Она подергала было веревку, стягивающую запястья, но такого послабления он ей не сделал. Веревка была завязана крепко, равно как и на лодыжках. Она была в ловушке, но не во тьме. Все можно перетерпеть, пока есть хотя бы тоненький луч света. И если по прошествии времени он за ней не вернется, тогда рано или поздно вернутся родители, и она сможет закричать, и кто-нибудь придет и освободит ее.
Ход рассуждений казался ей ненормальным, но Бастьен готовился к любому развитию событий. И теперь все, что от нее требовалось, — сохранять спокойствие и ждать. Ждать, когда он вернется за ней.
Потому что он должен вернуться, хотя бы разверзся ад, — так ведь они договорились между собой? Она должна верить в это, иначе даже спасительный луч крохотного фонарика не удержит ее от крика.
Должно быть, сейчас уже больше четырех. Она понятия не имела, сколько времени они провели в постели — время тогда утратило свое значение. Он говорил ей, что покроет поцелуями каждый миллиметр ее тела. Он так и сделал. Он занимался с ней любовью с такой изощренной нежностью, с такой повелительной мощью, с таким сводящим с ума неистовством, что даже теперь еще она чувствовала потрясение, смятение… Возбуждение.
Свет был ровным и ярким, но батарейка рано или поздно разрядится. Она не знала, способен ли слабый луч фонаря выбиться из подвала через какую-нибудь щелочку, и не хотела рисковать. Потому что, если они ее найдут, они получат оружие, которое смогут использовать против Бастьена, а она не могла этого позволить.
Хлоя покатала крохотный цилиндрик в ладони, потом решительно нажала кнопку на его конце. Густая, удушающая тьма сомкнулась вокруг нее, точно плотное одеяло, и она сделала глубокий судорожный вдох. И закрыла глаза, отказываясь поддаваться тьме. Она сидела скорчившись, в молчании, в одиночестве, и ждала.
Здесь можно было даже заснуть, хотя сама мысль об этом казалась невероятной. Внезапно Хлоя вздрогнула, безошибочно различив шаги, спускающиеся по старой лестнице. Ее охватил прилив сумасшедшей надежды.
Она начала было звать его по имени, но тут же прикусила губу, стараясь, чтоб даже дыхания ее не было слышно. Это был не Бастьен. Кто бы ни обшаривал темный подвал, он двигался очень тихо — она едва различала легкий шелест шагов.
Будь это Бастьен, она бы вообще ничего не услышала.