Черный лед
Шрифт:
Стокгольмский синдром, напомнила она себе; это означало — держи себя в руках. Вернувшись домой, она будет вспоминать все это с удивлением. Если вообще захочет вспомнить.
Огни Парижа ярко горели за огромными окнами гостиной, которые занимали всю стену от пола до потолка. Бастьен стоял в центре, полуодетый, пристраивая что-то под расстегнутой рубашкой. Белой рубашкой — должно быть, он не рассчитывал пачкать ее в крови.
— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, даже не обернувшись.
— Ты
— Все когда-то случается в первый раз… — Он увидел ее и замолчал.
Она чувствовала себя неловко, уж слишком откровенным было облегающее черное платье. Но чувство неловкости растаяло, когда она взглянула Бастьену в глаза, которые он тут же прикрыл. Наверное, у него тоже был стокгольмский синдром.
Если даже так, он способен был скрывать это куда эффективнее, чем она. Мгновение спустя она подумала, что это удивительное выражение его глаз ей почудилось.
— Никак не получается правильно это прикрепить, — сказал он.
Белая рубашка была расстегнута, и под ней виднелась гладкая золотисто-смуглая кожа. Он пытался прикрепить что-то к своему боку, нечто вроде набитой чем-то подушечки или тампона, какие накладывают на рану, хотя, как ей было отлично известно, никаких ран у него на теле не было.
Хлоя подошла к нему, потому что не могла найти повод, чтобы отказаться. И еще потому, что сама хотела подойти.
— Что я должна сделать?
— Мне нужно наклеить эту штуку на кожу точно под четвертое ребро. Я не достаю.
— Что это?
Он колебался не более секунды.
— Такие штуки используют, чтобы имитировать огнестрельное ранение. Там внутри крохотное взрывное устройство, подсоединенное к ампуле с фальшивой кровью. Это будет похоже на выстрел, как будто меня убили. Так что эту штуку надо прикрепить именно там, где рана должна быть смертельной.
— Хорошо. — Хлоя прижала подушечку ладонями к его боку, стоя слишком близко к нему и вдыхая запах его одеколона. Ее руки касались его кожи, горячей и гладкой как шелк, и пальцы ее дрожали. — Так правильно?
— Ты чувствуешь мои ребра? Правильное место — как раз под нижним.
Она пыталась справиться с дыханием. Нащупывать кости скелета под его плотью было до невозможности эротично, и с этим она спорить не могла.
— Конечно, я чувствую твои ребра, — сердито отозвалась она. — Ты тощая французская задница. Если только вообще француз, во что я не верю.
— Не веришь? — сказал он очень тихо. Они стояли так близко друг к другу, что он просто вынужден был говорить шепотом, и шелест его голоса возбуждал ее еще больше. — Тогда кто я, по-твоему, такой?
— Заноза в заднице. — Прозвучало это весьма круто, вот только ей все-таки было трудновато дышать, находясь от него так близко.
— Более или менее. Взрыв разорвет ткань одежды, а фальшивой крови там достаточно, чтобы замаскировать возможную ошибку в расчете. — Он взглянул на нее сверху вниз. Его рот оказался прямо над ее губами — она могла прикрыть глаза, положить голову ему на плечо, погрузиться в его тепло и силу…
Хлоя сделала шаг назад, нервно вздрогнув и попытавшись это скрыть. Он застегнул рубашку, потом вдел руки в рукава черного парадного смокинга, подходившего к ее облегающему платью. Свои длинные волосы он стянул в хвост на затылке и, закончив одеваться, выглядел элегантно и беззаботно. Ее глаза следили за его руками, пока он завязывал черный шелковый галстук; потом она обнаружила, что смотрит на его рот.
— Нам надо поговорить, — вдруг вырвалось у нее.
— О чем?
Черт бы его подрал!
— О том, что недавно произошло. В спальне, — пояснила она на случай, если он опять собирается изображать непонятливость.
— Зачем? Там не о чем говорить.
— Но…
— Это была нормальная человеческая реакция. Выживание вида, моя прелесть. Сталкиваясь с насильственной смертью, представитель вида совершает жизнеутверждающие действия. Ничего личного.
Она была идиоткой, что открыла рот. Если бы вообще не открывала его в этот уик-энд, не спровоцировала бы этой лавины, и все продолжали бы жить нормальной жизнью…
— Ты прав, — с мрачной откровенностью пробормотала она. — Стокгольмский синдром.
— Что?
Хлоя сказала эти слова вслух. Было слишком поздно от них отказываться, так что она попыталась выкрутиться.
— Стокгольмский синдром, — повторила она погромче. — Зафиксированное в психологии состояние, когда заложник начинает…
— Я знаю, что это такое.
Вид у него был одновременно и встревоженный, и изумленный. Он остановил ее прежде, чем Хлоя произнесла роковые слова, и она почувствовала нечто вроде благодарности. За то, что не опозорила себя окончательно. — А ты, значит, страдаешь именно этой хворью?
— Ничего удивительного. — Она уже лучше владела голосом и собой. — Ты бессчетное число раз спасал мою жизнь, мы вместе бежали от смерти, а еще до того, как начался этот кошмар, между нами возникло определенное физическое притяжение. — Она вспомнила, как он отстранение держался после, и почувствовала, что жар бросился ей в лицо. — По крайней мере, ты смог убедить меня в этом, когда тебе было нужно, — поправилась она. — Так что вполне естественно, что я сейчас чувствую нечто вроде… зависимости. Это пройдет, как только я окажусь в безопасности и далеко отсюда.