Черный лед
Шрифт:
— Это вас не стеснит? Ведь вы, насколько мне известно, увлекаетесь огнем и железом, а они оставляют отметины. Не такие, какие легко списать на простую автомобильную аварию.
— Как мило, что вы беспокоитесь обо мне, месье. Но у меня все под контролем. Если я случайно перестараюсь с ней, мы всегда можем поджечь автомобиль, чтобы обгоревшее тело можно было опознать, но больше ничего нельзя было выяснить.
— Очень практично, — заметил Бастьен.
— Так вы уверены, что не хотите ко мне присоединиться? Я всегда готов уступить кусочек.
— Я уже получил от мисс Андервуд все, что хотел, —
Он нашел остальную компанию в гостиной за кофе с ликерами и принялся лениво флиртовать с Моникой. Барон раз или два неодобрительно покосился на него, но больше как будто никто не заметил его длительного отсутствия. Никто также не замечал отсутствия Хакима, подумал Бастьен, прикуривая сигарету для Моники. Впрочем, как верно говорит Хаким, любопытство кошку сгубило. Все члены их маленького элитного торгового клуба были экспертами в области самосохранения и знали только то, что должны были знать. Они знали, что могут рассчитывать на Хакима в деликатных вопросах и что он всегда осмотрителен. Это все, что имело значение.
Бастьен взглянул на часы. Он оставил Хакима около часа назад — может быть, Хлоя уже мертва? Он надеялся, что так оно и есть. Хаким был изобретательным садистом и мог растянуть это на многие часы, даже дни, если ему того хотелось. Бастьен не мог себе позволить роскошь милосердия, но подозревал, что Хакиму это чувство вовсе не было неведомо.
Моника собиралась прийти ночью к нему в комнату — она дала это понять более чем ясно, игнорируя его прошлый отказ. На этом настаивал барон, которого лишили его маленького развлечения. Бастьен вполне мог оказать ей эту услугу, восполнив техникой угасший интерес. Если бы он был Хакимом, его бы возбуждала мысль о страданиях Хлои. Но он не был Хакимом, и все, на что он мог надеяться, — на ее быструю смерть.
Он засиделся в гостиной допоздна, все оттягивая и оттягивая момент, когда нужно было подниматься наверх. Он хотел только, чтобы это закончилось, — он не мог ничего предпринять ради ее спасения, не выдав тем самым себя самого. В конце концов, что значит одна невинная жизнь в сравнении с тысячами, сотнями тысяч, которых можно спасти, если прихлопнуть эту шайку торговцев смертью? В жизни то и дело приходится делать страшный выбор, и он давно уже отвык горевать на этот счет.
Плохо было то, что его комната находилась по соседству с той, где помещалась Хлоя, и они двое были единственными обитателями этого крыла замка. Когда он возвращался к себе, горничные убирали ее комнату, и он заглянул туда с выражением вялого любопытства. Никаких признаков насилия — должно быть, Хаким держал ее где-то в другом месте.
Горничные снимали белье с постели.
— Где мисс Андервуд? — спросил Бастьен. Интересно, какое оправдание придумал Хаким.
— Она уехала раньше, месье Туссен, — ответила одна из горничных. — В ее семье кто-то умер. Нам сказал месье Хаким. Она уехала так быстро, что не взяла свой багаж. Мы потом перешлем его ей.
Значит, в ее семье кто-то умер, отлично. Кто-то — это она сама. Чемодан все еще стоял у двери, и он подумал, не предупредить ли горничную, что для нее будет лучше не замечать подобных несообразностей. Если она хочет жить.
Но
Бастьен стоял под душем, когда ему показалось, что он слышит ее крик. Он немедленно выключил воду, но было тихо. Никакого шума, никаких криков. Если бы по какой-то злой прихоти судьбы она была еще жива, она все равно находилась бы слишком далеко, чтобы можно было что-то услышать. Хаким наверняка завел ее в старую часть здания, в то самое крыло, которое выглядело, как будто его никак не перестроят, но на самом деле было напичкано современной электроникой и звукоизоляцией. Он бы не услышал, даже если бы она и кричала. Впрочем, он ведь знал Хакима. Она уже давным-давно не могла издавать никаких звуков, даже тихого всхлипывания. Ему просто нужно выбросить ее из головы — ему же несвойственно жалеть, переживать, даже проявлять сочувствие.
Он быстро переоделся в черное — удобные брюки и рубашка, которую он натянул через голову. Длинные волосы он стянул в хвост на затылке, обул спортивные туфли и пошел к двери.
Было слегка за полночь. Скоро придет Моника и будет его искать. Он решил было привести в негодность камеры наблюдения в своей комнате — просто назло барону, — но потом передумал. Он мог попросту вывести его из себя, а человек, которым он притворялся, человек, которым он должен был стать, высоко ценил бы свою аудиторию.
Он открыл дверь в пустой коридор. Прислуга из соседней комнаты давно удалилась, и дверь туда была открыта. Все следы присутствия Хлои Андервуд в Шато-Мирабель исчезли, как будто ее никогда не было на свете. Исчезнут они и из его памяти, подумаешь — забыть еще одну жертву. Однако впервые за долгое время он принял решение, руководствуясь не разумом, а чувствами, если можно так выразиться. Если бы у него в самом деле оставались хоть какие-то чувства!
Он отправился на поиски Хлои Андервуд.
Захлопнув за собой дверь, он пошел в сторону закрытого крыла замка. Если она еще не мертва, он, по крайней мере, сможет поторопить Хакима. Сентиментальность это или нет, но он не хотел, чтобы она страдала. Может быть, в нем проснулись остатки человечности.
Он обнаружил ее лежащей в углу комнаты, где Хаким предпочитал проводить допросы. Она плакала. Еще жива, хотя это и ненадолго, бесстрастно подумал Бастьен, закрывая за спиной дверь. Хаким обернулся и изумленно посмотрел на него:
— Что вы здесь делаете, Туссен? Вы же сказали, что мисс Андервуд вас больше не интересует. Не уверен, что мне понравится, если вы измените свое мнение.
Он избавился от пиджака и галстука, закатал рукава и расстегнул рубашку. Его жирная волосатая грудь блестела от пота, было видно, что он находится в состоянии сильного сексуального возбуждения, а в руке он сжимал тонкое лезвие стилета, вставленное в паяльник.
Бастьен почувствовал запах припаленной плоти. Он вновь взглянул на Хлою. Теперь на ней не было того белья «трахни меня» — она как-то ухитрилась переодеться, прежде чем за ней пришел Хаким. На ней были темные брюки и рубашка. Верней, подразумевалось, что они на ней есть. Штанины брюк были вспороты, открывая ее длинные ноги, а рубашка стянута назад по локти, выставляя напоказ ее грудь и простой белый лифчик.