Черный лебедь
Шрифт:
Ход моих мыслей нарушил шум – топот ног, голоса. В спальном помещении появились какие-то люди в черных фуфайках.
– Где-то здесь этот сладкий фраер, – сказал кто-то. – А вот и он.
Я понял, что это за типы. Отбывающие срок уголовники, решившие поживиться за счет карантина. Нас предупреждали, что на этой зоне такое возможно. Режим общий, воровская власть слабая, а значит, беспредельщиков здесь хоть отбавляй.
«Сладким фраером» оказался парень, который шел сюда этапом из одной со мной тюрьмы. Я не знал, как его зовут. Но знал, что он в состоянии постоять за себя. Невысокого роста, жилистый. Одет хорошо. Дорогая кожаная куртка
– А, братан! Вот и мы! Ты же сказал – ночью подходи, да?
Все тот же противный голос. Все тот же нахальный тон.
– Ты не понял, козел! – грубо ответил парень. – Ночью тебя хоронить будут!
Он уже стоял на ногах, а беспредельщики зашли к нему со спины. Двое с фронта, двое с тыла. Фланги прикрыты койками и спящими на них людьми. Вернее, людьми, делающими вид, что они спят. Все правильно, в неволе каждый выживает как может. И закон здесь такой – не просят, не лезь. И я не собирался лезть в надвигающуюся разборку. Есть дневальный, который должен в случае чего оповестить дежурного помощника начальника колонии. Если ему ничего не нужно, то мне и подавно все до фонаря.
Парень явно напрашивался на конфликт. И, судя по всему, напросился.
– За козла ответишь, – угрожающе просипел отморозок.
Он хотел что-то еще сказать, но «сладкий фраер» с неожиданной резкостью ударил его кулаком в лицо. Настолько же молниеносный удар, насколько и сокрушительный. И тут очередной удар – ногой назад. Убойный удар. Стоявший позади «сладкого» зэк с воем согнулся в три погибели. И еще один эффектный удар из арсенала карате. Третий отморозок слетает с копыт. Но четвертый все-таки достает смельчака. Что-то вонзает ему в бок. Заточка!
Но парень остается на ногах. Подраненным зверем выскакивает в большой проход, спиной становится к окну. А беспредельщики медленно надвигаются на него. Парень истекает кровью. Нет у него шансов. Но во мне уже просыпаются боевые инстинкты. Человек ранен в бою. Не важно, какой он человек, хороший или плохой. Важно, что он ранен, важно, что его нужно спасать.
Я сорвался со своей койки, перепрыгнул через соседнюю. В прыжке ударил отморозка с заточкой в руке. Взял на прием второго. Эти ребятки хлипкие, не чета тем амбалам, которых натравливал на меня Игорек. Третьего и четвертого уделал раненый каратист. Из последних сил бился парень. На последнем издыхании посмотрел на меня:
– Спасибо, братан. Прохор я.
– Рваный, – представился я.
Такая вот у меня была кликуха. Из-за лица меня так окрестили. И не было ничего в том позорного. И зэки не смотрели на меня с презрением и брезгливостью. Здесь, в неволе, такое лицо было в порядке вещей, хотя, если честно, я еще не встречал себе подобных. Был в тюрьме в камере осужденных мужик со шрамом через всю щеку, но до меня ему было далеко.
Появившийся наряд разбираться не стал. Прохора отправили в санчасть, а меня вместе с отморозками в штрафной изолятор. К счастью, распихали по разным камерам. Но через два дня меня выпустили и прямым ходом направили к начальнику колонии. Правда, принял меня его заместитель по производству. Это был низкорослый, но мощного сложения мужик с тяжелым, пронзительным взглядом. Я доложил о прибытии, представился по форме, он молча выслушал меня и так же молча, взглядом показал на свободный стул. Молча выбил из пачки несколько
– В Афгане служил? – скупо роняя слова, спросил он.
– Было дело.
– Офицер?
– Старший лейтенант запаса.
– Экономический факультет закончил, если я не ошибаюсь.
– С красным дипломом, – на всякий случай уточнил я.
– Это хорошо. В драку вчера зачем влез?
– Сам знаю, что плохо. Но у них заточка была. Человека убить могли.
– А ты знаешь, что это за человек?
– Мне все равно.
– Мне нравится ход твоей мысли. Парень ты крепкий, с понятиями. Я имею в виду нормальные человеческие понятия. В актив записаться не хочешь? – ошарашил меня майор.
– Нет, – не моргнув глазом ответил я.
В принципе, я ничего не имел против актива. Более того, считал себя заключенным, ставшим на путь исправления. Но я с детства не любил стукачей. А именно с ними ассоциировались активисты.
– И это хорошо.
Я разумно ожидал совершенно противоположной реакции на отказ. Но майору понравился мой ответ.
– Значит, зэки будут уважать. Нарядчиком хочу тебя назначить. Справишься?
– Справлюсь. Если это, конечно, то, о чем я думаю.
– То самое, – усмехнулся майор. – Поверь, к секции дисциплины и порядка это не имеет никакого отношения. На столярный цех тебя поставлю. Нормально?
– Как скажете.
– Только не думай, что здесь все просто. Восемь цехов, продукции на сотни тысяч выпускаем. От шахмат и кухонных гарнитуров.
– Да я не против.
– Тогда подпрягайся, раз не против.
Он отправил меня обратно в карантинный блок. Оттуда меня определили в барак четвертого отряда.
Отличное спальное помещение, строевая «палуба», выстланная дубовым паркетом, чистенькие занавесочки на окнах, до блеска надраенные краны в умывальниках. Порядок такой, что армейский старшина позавидует. Одно плохо – блатота гуляет. Основная масса заключенных находилась сейчас на работах, а эти, с дюжину рыл, в дальнем углу околачиваются, песенки под гитару лабают. Если бы серьезные люди, а так видно, что шелупонь дешевая. В принципе, пусть гуляют, мне-то какое до них дело?
Завхоз показал мне свободную шконку. Не самое лучшее место, но и не самое худшее. Неплохой вариант для человека, которого вполне устраивает статус середняка. В каптерке я получил матрац, белье, застелил кровать. Распорядок и правила в зоне почти как в армии. И лежать на койке поверх одеяла нельзя. И сидеть тоже. Но блатота плевать хотела на правила. Пусть плюют, если охота. А я на рожон лезть не собирался. Сел на табурет. Неудобно, но деваться некуда. Еще три с половиной года сидеть.
Все бы ничего, но из толпы блатарей отделились двое. Руки в брюки, понты фонтанами, зубы баррикадами.
– Кто такой? – спросил один.
Нос картошкой, морда в рытвинах, уши, как два крупных пельменя.
Я не ответил. Молча поднялся, вперил в него свой взгляд. Еще в тюрьме я усвоил одно прекрасное правило – не надо никого бояться. Если даже зарождается страх, нужно изо всех сил вдавливать его в тайники души. Собаки остро чувствуют чужой страх, он вызывает у них агрессию. И двуногие псы на него реагируют чутко. Учует противник твой страх, пиши пропало – изгаляться будет, куражиться, пока не опустит. А дашь понять, что ты ничего не боишься, сумеешь внушить мысль, что сможешь постоять за себя, – считай, повезло.