Черный клинок
Шрифт:
Червь сомнения наконец оставил его в покое. Он медленно направился к ней, сердце его билось, как молот, ибо он так и не мог предугадать, что же произойдет, когда они окажутся рядом.
– Сколько бы времени я ни проводил с тобой, ты все еще остаешься для меня загадкой.
Она улыбнулась, протягивая руку, чтобы прикоснуться к его щеке.
– Ах, Вулф, как же ты ранишь мне сердце!
Подойдя вплотную, она положила голову ему на грудь. Он ощутил ее дыхание и слегка коснулся пульсирующей ямки между ключиц. Чика прильнула к нему, почти как ребенок.
– Теперь ты понимаешь, почему я не
Чика говорила так тихо, что Вулфу показалось, будто этот шепот звучит у него в голове.
– Прости, что обидел тебя.
Эти слова прозвучали одновременно у них обоих, и их искренность не подлежала сомнению.
Вулфа изумляла произошедшая с Чикой перемена. В Нью-Йорке она вела себя энергично, смело и более находчиво, чем даже большинство известных ему мужчин. Здесь же, в Японии, он ощущал, как по ней словно стайка угрей пробегает дрожь, вызванная страхом.
– Чего ты так боишься?
– Ты не знаешь Достопочтенную Мать.
– Она не может слышать меня или ощущать мое присутствие, – сказал он мягко.
Но она все равно прижималась к нему с каким-то отчаянием. Тогда он призвал на помощь «макура на хирума», которая закружилась вокруг них, как песчаная буря. Лишь ощутив его биополе, Чика начала успокаиваться.
– Мне горько вспоминать, – сказала она.
– Воспоминания обладают своей собственной силой, – отозвался он, поняв, что речь идет о времени, когда она находилась в неволе у Достопочтенной Матери. – Но они часто теряют власть над нами, когда ими делятся.
Чика передернулась, и он подумал о том, в каких порочных сценах ей пришлось участвовать в роли свидетельницы или, хуже того, в роли третьего действующего лица.
– Хотелось бы мне верить в это, – прошептала она.
– Верь в меня, – призвал Вулф.
– Я никогда не умела верить в чудеса, – вздохнула она, – именно поэтому я так сильно боролась против своей любви к тебе. Потому что ты для меня как чудо, как живое воплощение моих грез. И я боюсь, что в любой момент ты исчезнешь, растаяв словно дым.
Вулфу стало невыносимо больно видеть, как она мучается от страха; и он решил дать ей выговориться.
– Что тебя пугает больше всего? Расскажи мне, – попросил он.
Чика ответила не сразу. Она дышала так медленно в размеренно, что Вулфу на какой-то миг показалось, что она задремала у него в объятиях. Но вот она нарушила молчание и заговорила шепотом:
– Когда я была совсем маленькой, моя мама взяла меня с собой в храм Запретных грез. С тех пор почти ничего не изменилось. Время, похоже, не властно над всем этим.
Моя мать доставила меня на самый высший уровень, проведя через дверь с изображением двух фениксов, скрытую за черной как ночь лестницей-приступкой «тансу». Для этого она легко сдвинула лестницу в сторону. За дверью с фениксами оказалась комната, где находилась прекрасная женщина – Достопочтенная Мать. Выглядела она примерно так же, как и сейчас. Достопочтенная Мать нежно поцеловала меня в обе щеки. «Посади свою дочь на циновку передо мной», – велела она, и моя мать подчинилась. «А теперь возьми вот этот нож, – приказала Достопочтенная Мать. – Я знаю, что значит для тебя Чика, но
Помнится, я заплакала после ее слов, и тогда моя мать с помощью «макура на хирума» остановила мой неуместный плач. Мне стало страшнее в тысячу раз. Я увидела, как мама заносит нож и как его лезвие устремляется к моей груди.
Я зажмурилась, но боли так и не ощутила. Приоткрыв глаза, я увидела, что Достопочтенная Мать крепко держит запястье Минако, а острие ножа остановилось в нескольких дюймах от моей груди.
«Теперь я знаю, что ты чиста сердцем, – произнесла Достопочтенная Мать. – Каким бы ни было твое решение, жизни твоей дочери с самого начала ничто не угрожало. Я отношусь к ней, как к своему собственному дитя, и люблю ее точно так же, как и ты. Но теперь ее жизнь принадлежит мне, и я повелеваю тебе никогда не позволять ей забывать об этом».
Через много-много лет, после того как я овладела «макура на хирума», моя мать сказала мне, что я нахожусь в совершенно особенном положении, поскольку моя жизнь отдана Достопочтенной Матери. По ее словам. Достопочтенная Мать в конце концов будет использовать меня как исполнительницу ее воли, что таким образом я узнаю о ней очень многое. Годы спустя она рассказала мне, насколько сильно она теперь ненавидит и боится ее. К тому времени уже состоялось мое посвящение в секреты, точнее, в махинации и амбициозные планы Достопочтенной Матери, и я возненавидела ее за то, что она творит с людьми, развращая их человеческую природу во имя своих целей.
Именно тогда Минако поведала мне о своем решении уничтожить Достопочтенную Мать. Не будучи японцем, ты не способен понять, насколько тяжело далось ей это решение. Как я привязана чувством долга – «гири» – к ней, точно так же и она привязана к Достопочтенной Матери.
– Я знаю, – заметил Вулф. – Минако рассказывала мне, как они росли вместе.
– О, это еще не все, – пояснила Чика. – В детстве она спасла Минако жизнь, когда та чуть не утонула в море во время прилива. Достопочтенная Мать нырнула на глубину сто футов, чтобы отыскать ее и вынести на поверхность. Там внизу ничего не видно. Лишь «макура на хирума» позволила Достопочтенной Матери обнаружить девочку. Так что Минако обязана ей жизнью, а для большинства японцев немыслимо не считаться с этим. Но чувство справедливости у Минако сильнее, чем чувство долга.
Вулф как будто видел в темных глазах Чики всю эту давнюю историю, полную очарования и в то же время непостижимую. Они оба молчали.
– Итак, Минако завербовала тебя, – подытожил Вулф.
Из глаз Чики потекли слезы.
– Да, – подтвердила она, плача. – Я стала двойным агентом, шпионя за Достопочтенной Матерью в интересах Минако.
Вулф прижал ее к себе крепче, а она продолжала:
– Я очутилась между Минако и Достопочтенной Матерью, как в ловушке. Иногда мне казалось, что между ними нет разницы. Всю свою жизнь они посвятили «макура на хирума». Не обществу Черного клинка, не превращению Японии в экономический колосс, каким она стала в наше время, а силе в ее чистом, первобытном виде.