Черный грифон
Шрифт:
Только на этот раз без заострённых веток и коры. Есть же другие способы. Кремень и огниво, например. Кремень – это твёрдый камень, желательно с углеродом в своём составе. Платон вспомнил, как на дне города какой-то кузнец показывал, как куют всякие инструменты, а потом взял осколок булыжника, ударил по нему твёрдой железякой, вроде напильника, и получил целый сноп искр. Он тогда долго рассказывал, что горит как раз углерод в стали и кремне. Вот это другое дело, подумал Смирнов. Осталось найти кремень, ну или похожий на него булыжник.
Булыжник торчал из земли тут же, под дубом. По размеру он скорее напоминал валун,
– Ну и дурак же я, – самокритично заметил молодой человек.
В руке он держал почти готовый кремень. Теперь следовало найти что-то заменяющее кресало.
Из подходящих предметов в кармане был только нож. Его матовая стальная ручка теоретически вполне могла высекать искры. Во всяком случае, Платон на это очень надеялся. Он взял булыжник в левую руку, долго перехватывал правой нож, пытаясь добиться идеального положения, и вдруг резко ударил по камню вскользь. Вылетело несколько мелких искорок, угол ручки загнулся внутрь. Что-то явно шло не так. Однако, искры, хоть и в небольшом количестве, вылетали, а значить, принцип действия правильный. Смирнов сел коленями на полу бушлата, и стал скрести по ткани лезвием ножа, время от времени аккуратно собирая срезанные ворсинки на дубовый листок. Когда было добыто две щепотки шерсти, он снова взял в левую руку заветный булыжник, затем подумал, открыл в ноже тонкую пилку с мелкими зубчиками, аккуратно положил на камень немного суконной щетины, и резким движением провёл пилой по камню. Искр вылетело гораздо больше, внутри суконной кучки показалась маленькая ярко-красная точка.
Платон дунул, но вовремя остановился – сукно уже совсем собиралось разлететься. Пришлось работать лёгкими еле-еле. Когда половина кучки уже тлела, выпуская едкий дым, пахнущий горелыми волосами, Платон добавил мелко покрошенный между пальцами сухой лист.
Через пять минут костёр горел устойчиво и не собирался тухнуть. Дело осталось за малым – найти, что пожарить на этом огне.
– Ну разве я не молодец? – вполголоса воскликнул Платон. – Ещё бы дичь какую-нибудь найти. Федя, дичь! – радостно добавил он.
Найти дичь. А чем её добывать? Ни ружья, ни даже лука у молодого человека не было. Если только вырезать копьё…
Смирнов долго бродил среди деревьев, стараясь, впрочем, чтобы огонь костра оставался виден, вглядывался в ветви, но так и нашёл достаточно длинной и ровной. Как назло, все деревья имели широкую крону, состоящую из кривых разноформатных ветвей. Молодой человек уже бродил, разглядывая лежащий на земле сушняк и машинально перебирая содержимое карманов брюк. Вдруг пальцы, в который уже раз, смяли рулон жгута. А почему бы и нет, подумал Платон и достал резинку. Подходящая рогулька нашлась быстро – это не копьё выбирать. Толстая, дубовая, сантиметра три-четыре в диаметре. Ему же не лампочки по подъездам бить, тут всё по-взрослому.
На изготовление рогатки ушло чуть больше часа и половина язычка от левого ботинка. Зато оружие получилось очень внушительное. Платон положил на кожан пятисантиметровый камешек и, растянув сложенный вдвое жгут до упора, выстрелил
– Таким и убить можно, – с удовлетворением сказал стрелок и пошёл на охоту.
Глава 3
Охота не задалась, что было не удивительно, ведь Платон вышел на дичь впервые в жизни. И не сказать, чтобы лес был пуст. То там, то здесь стремительно перескакивали с ветки на ветку шустрые белки. Правда они всегда успевали за секунду до того, как Смирнов собирался прицелиться. Что-то некрупное постоянно шуршало в окружающих кустах, тоже успешно скрываясь от горе-охотника. Один раз Платон увидел оленя. Он стоял, величественно подняв рога и что-то пережёвывал, спокойно рассматривая молодого человека. Здесь уже не было смысла поднимать рогатку – такого зверя камешком не сбить. Да и рука не поднялась. Очень уж красиво и гармонично возвышалась рогатая голова над кустами.
По веткам сновали любопытные птицы, так же не спешащие стать ужином. А голод тем временем подступал всё основательнее. Пару раз Платон не выдержал и запустил свой снаряд почти наугад, ориентируясь на шелест веток. Оба раза, впрочем, безрезультатно.
Мелькнула даже мысль поискать улиток. А что? Французы их едят и даже считают деликатесом, так что пуркуа бы и не па? Но и улиток видно не было.
Наконец, Смирнов набрёл на длинную полосу дикого малинника, ограничивающую небольшую полянку с родником.
– Малина! – радостно воскликнул он и без промедления кинулся собирать крупные, почти со сливу, истекающие соком тёмно-красные ягоды.
Было невыразимо вкусно. Желудок, конечно, требовал более основательной пищи, но за неимением лучшего, принял и малину. Несколько минут молодой человек не замечал ничего вокруг, увлечённый лакомством, но вскоре понял, что он не единственный любитель малинки в этом лесу. Слева, шагах в пятнадцати, раздавалось густое сопение вперемежку с довольным чавканьем. Кто-то, безжалостно ломая ветки, явно старался обогнать Платона.
Смирнов осторожно глянул между стволами и замер. Над кустами, то скрываясь в них, то снова поднимая меховую спину, возилась массивная тёмно-бурая туша. Внезапно зверь поднял носатую морду и недовольно глянул на конкурента.
– Ой-ё! Медведь! – чуть слышно, почти про себя, воскликнул Платон и замер.
Что делать? Лезть на дерево? Так общеизвестно, что медведи лазают не хуже, а то и лучше человека. И уж точно лучше непривычного к лесу городского жителя. Убежать? Да уж, убежишь от медведя, если он в броске развивает скорость до семидесяти километров в час.
И уж точно не стоит пытаться подстрелить лесного хозяина из той пародии на оружие, что смастерил Смирнов. Оставалось одно. Когда-то, ещё в детстве, Платон узнал, что лучше всего при встрече с медведем притвориться мёртвым. Мол, всё равно, ни убежать, ни спрятаться на дереве не получится. Так что он ткнулся ничком в землю и, закрыв глаза, постарался дышать потише. Сердце колотило так, что медведь, похоже, слышал его удары. Дыхание превратилось в короткие беззвучные всхлипы, а по лбу потёк липкий, неприятный, холодный пот. Такой «мертвец» мог обмануть только очень доверчивого медведя, но Платон продолжал притворяться, тем более, ничего другого не оставалось – треск кустов малины слышался всё ближе.