Черный генерал
Шрифт:
– Беги, Юрка, за ребятами. Я же приказываю, – уже со злостью сказал Ушияк.
– Берегите велителя! – приказал Мурзин партизанам и, превозмогая дикую боль в ноге, прихрамывая побежал к ручью.
Над обрывом продолжалась беспорядочная стрельба. Откуда-то издалека слышался лай собак. Стремясь запутать свой след, Мурзин зашел в воду и побрел вниз по течению. Быстрый поток обгонял его, нес впереди розовую струйку воды, перемешанной с кровью. А Мурзин все шел по скользкому каменистому дну ручья, спотыкаясь, припадая на раненую ногу, скрипя зубами от нестерпимой боли.
«Только бы хватило сил! Только бы не
Мурзин выбрался из ручья, пересек небольшую лощину и стал подниматься в гору. До партизанской базы оставалось совсем немного. Но что это? Там идет пальба. Неужели и туда подобрались немцы? Настороженный до предела слух уловил звуки лесного боя. Да, сомнений не было. На партизанский лагерь тоже напали каратели!
Мурзин, вконец обессиленный, опустился на землю возле высокой ели, оперся спиной о могучий ствол. Теперь выстрелы доносились совсем отчетливо. Боль становилась все сильней, отдавала в бедро, хватала за сердце. С трудом, не в силах сдержать стона, он стянул с ноги промокший, набухший кровью сапог. Испарина выступила на спине и на лбу. Но боль, казалось, поутихла.
Мурзин разделся, снял нижнюю рубашку, разорвав ее на полосы, кое-как обмотал ногу. Затем вновь надел гимнастерку, кожаную куртку и, затянув ее потуже ремнем, двинулся к лагерю. Продырявленный пулями сапог он засунул за пояс. Теперь идти стало немного легче. Между тем выстрелы, доносившиеся со стороны лагеря, стали удаляться.
Скрываясь за стволами деревьев, Мурзин все ближе и ближе подбирался к партизанским землянкам. Он уже миновал опустевший пост, где всего несколько часов назад его и Ушияка провожали дозорные. Чуть поодаль наткнулся на трупы двух партизан и трех немцев. До большого бункера оставалось не более пятисот метров, а перестрелка слышалась значительно дальше.
С величайшей предосторожностью прокрался Мурзин еще метров двести и явственно услышал отрывистую немецкую речь. Обойдя стороной опасное место, он еще ближе подобрался к бункеру, сквозь оголенные деревья разглядел множество немцев в эсэсовской форме. Никого из партизан возле бункера не было. Напрягая последние силы, Мурзин пополз назад, подальше от разгромленного партизанского лагеря. Мысль о раненом Ушияке не покидала его. Попадись ему сейчас на глаза надпоручик Дворжак, он, наверное, не раздумывая вцепился бы ему в глотку. «Вот тебе и народ, вот тебе и доверие», – вспоминал он недавний разговор с Ушияком… Успел ли Козак вывести людей из землянок? Судя по выстрелам, там в горах еще идет бой… Неожиданно обожгла мысль: «А почему же я здесь? Надо спешить к ним, чтобы принять на себя командование».
Мурзин остановился, хотел было вновь повернуть в горы, но вспомнил, что перед уходом из лагеря Ушияк приказывал Козаку в случае нападения немцев уводить отряд под Злин, к Степанову. А туда около пятидесяти километров. С перебитой ногой
Он с трудом потащился к небольшой горной речушке, протекавшей поблизости, продрался сквозь густой кустарник на ее берегу и, выйдя к деревянному мостику, залез под него. Здесь он почувствовал себя в относительной безопасности. Необходимо было хоть немного передохнуть, собраться с силами. Но от большой потери крови он впал в безпамятство. В глазах стало темнеть, нескончаемой чередой поплыли то синие, то оранжевые круги. В голове стоял звон, слышались неестественно протяжные и какие-то звенящие выстрелы.
Мурзин очнулся лишь вечером. Все тело сковал леденящий холод. Но раненая нога горела по-прежнему.
Рядом приветливо бурлила горная речушка. В наступающих сумерках лес сливался в одну серую массу. Вокруг стояла гнетущая тишина. Потом откуда-то издалека донесся протяжный вой одинокой совы, и опять все стихло.
Он попробовал приподняться. Боль резанула с удвоенной силой.
«Та-ак! – мысленно произнес Мурзин. – Крепись, капитан! Не погибать же здесь. Надо встать, надо добраться до лагеря. Если немцы ушли, там кто-нибудь может появиться из наших». Он нащупал обломок доски, оставленный кем-то возле самого моста, оперся на него и поднялся на ноги. И; речка, и лес поплыли перед глазами. Тошнота подкатила к горлу. Захотелось пить. И хоть река была рядом, напиться стоило большого труда. Нагнувшись, он оперся руками о камни, склонился над самой водой и припал губами к ледяной влаге.
Утолив жажду, Мурзин заставил себя идти. Он карабкался вверх по склону, от дерева к дереву, от куста к кусту, цеплялся за оголенные ветки и упорно шел в сторону партизанского лагеря. Голода он не чувствовал. Боль в ноге, сознание собственного бессилия отвлекали его от мысли о пище.
Так он прошел около двух километров. Казалось, где-то здесь, совсем рядом, должен быть партизанский бункер. Но в кромешной тьме невозможно было что-либо разглядеть. Перед глазами беспрерывно плыли оранжевые круги. «Неужели это конец? Неужели никто не придет на помощь? Совсем один на чужой земле. Только бы живым не попасть к немцам». Хотелось лечь на сырую землю и хоть ненадолго забыться.
Вдруг до его слуха донесся монотонный рокот моторов. Далеко в звездном небе где-то летел самолет. «Может быть, это наш, с Большой земли летит на гору Княгиня?» Мурзин запрокинул голову, но ничего не увидел. Звезды путались в небе, цеплялись за ветви деревьев и вдруг разом закружились в гигантской карусели.
Мурзин упал и снова потерял сознание.
Утром на него наткнулся старый лесник Ян Ткач. Старик привел его в чувство. Это был все тот же Ян Ткач, который еще на горе Княгиня предупредил партизан о подходе немцев.
– Дякуем! – поблагодарил Мурзин.
– Добже, судруг капитан, добже.
Ян Ткач склонился над Мурзиным и размотал на ноге грязную рубаху. Оба пулевых ранения прошли навылет, не зацепив кости.
– То не так сильно, – сказал старик. Он объяснил Мурзину, что кругом рыщут немцы и потому выходить из лесу опасно. Посоветовал спрятаться здесь, подождать, пока он сходит в село и приведет своего товарища лесника Кржановского, у которого есть бинты и лекарства.