Черный генерал

Гофман Генрих Борисович

– Так про то ж целый день пробалакать можно.

– Ничего. У нас времени много. Давай выкладывай.

– В начале войны был в военных лагерях в Тамбовской области. Служил командиром взвода артиллерийского полка. В конце июля отправили нас на Западный фронт. Стал я тогда заместителем командира батареи. Воевал под Лезно, под Рудней, под Ярцевом. В октябре почти под самой Москвой наши части попали в окружение.

Нам тогда говорили: отступать некуда, позади нас Москва. Вот и стояли мы насмерть, пока за нашей спиной кольцо не замкнулось. И после еще долго в окружении бились.

Наперво я в смоленский лагерь попал, потом в Минск перегнали.

А уж оттуда эшелоном в Германию угодил. Был в Силезии. Вместо паспорта алюминиевую пластинку с номером выдали. В открытой шахте уголь рубали. Это возле города Карбиц. До сорок третьего года спину ломал. А в мае солнце пригрело. Надумали мы на волю бежать, к своим пробираться. Убежали вчетвером. Только словили нас гады. Попал я потом в интернациональный лагерь за номером триста восемь, в город Тешин. Для каждой нации свой блок, а промеж них проволочные заграждения. Почти у всех полоски на куртках, с надписью «флюхлинг» – беглец значит по-нашему. И мне такую же полоску присобачили.

Ну, как жили, рассказывать нечего, это дело известное. Кормили нас там, чтоб мы на этом свете не задерживались. А в январе сорок четвертого привели к нам в лагерь еще одну группу пленных. И среди них опознали мы одного полицейского, который на шахте за нами присматривал. Зверь был – не человек. Вот и надумали с ним посчитаться.

Когда вечером свет отключили, накинули мы на него одеяло. Задавили. Ночью тело в уборную сбросили. Только не утоп он. Наутро его немцы и обнаружили. Начались допросы. Нашелся и среди нас гад. За сто махорочных папирос выказал шестерых и меня. Пришлось перекочевать в арестбарак. Без перерыву в СД на допросы возили. Целых два месяца.

24 марта – навек этот день запомнил – вечером во время прогулки перебросил нам один француз клочок бумаги. Развернули. А в записке наши ребята из канцелярии, те, что писарями пристроились, сообщили: «Состоялся суд. Вас всех приговорили к повешению. Казнь назначена в пять утра». Поняли мы, что терять нам все одно нечего, и решили бежать. Еще давно приметили, что в камере потолок не цементный, а из сухой штукатурки. Отодрали ее, доску выбили, пролезли на чердак. По нему пробрались в сапожную мастерскую. Она в том же здании находилась. Нашли там щипцы, два сапожных ножика. Надо бы убегать, а мы босиком.

Немцы в тюрьме такой порядок устроили. На ночь всю обувь из камер в коридор выставляли. Босиком-то по снегу не побежишь. Вот и прикинули мы, что без обуви нам никак нельзя. Вылезли через окно на двор, прокрались к двери в арестбарак, постучали. Знали мы, что внутри всего два немца тотальных дежурят. Молодые на фронте, а с нами в тылу так, старички пустяшные. Один из них подошел к двери, спрашивает: «Вер ист дорт?» Отвечаем: «Контроль, ауфмахен». За три года-то мы и немецкому научились,

Открывает он дверь. Кирпичом по голове заработал. В дежурке второй отдыхал. Мы и его прикончили. Обули свои чеботы в коридоре – и ходу. На руках два французских карабина имеем, по две обоймы с тремя патронами в каждой. Одному топор достался и еще двоим по штыку. На шестерых пленных, считайте, целый арсенал оружия. Да и погода нам здорово подсобила. Метель была сильная. Часовые на вышках в тулупы, видно, закутались, ничего не видели. Перекусили мы сапожными щипцами проволоку, вышли из лагеря в город.

Сообразили в колонну по двое построиться. На нас старое немецкое обмундирование, у передних на плече карабины. А надписи на спине и на груди в темноте не видно. Так и прошагали посередине

улиц за город. Преднамеренно не на восток, а на запад пошли. На востоке-то нас перво-наперво искать будут. За ночь по безлюдному шоссе километров пятнадцать отгрохали. Под утро свернули на целину. Снег валит, ветер. Метель наши следы заметала. К рассвету вышли к отдельной усадьбе. Спрятались в сарае, на чердаке. А днем нас хозяйка обнаружила. Оказалось, в усадьбе чешская семья проживала. Приняли нас сердечно. Обогрели, подкормили. Посоветовали идти на юг, в Чехословакию. Ночью мы с ними простились. Через несколько дней добрались до горы Радгошто. Обосновались в лесу. Понемногу к нам стали присоединяться чехи и наши русские люди, которые из лагерей бежали. Так и организовалась партизанская группа.

Настенко доверчиво посмотрел на Мурзина.

– Та-а-ак! Хорошо рассказываешь. Степанова давно знаешь? – спросил тот.

– Степанов в июле к нам пришел. Его под Берлином сбили…

– Это я уже слышал. Чем же он отличился, что вы его своим командиром выбрали?

– Как чем? Он капитан, во-первых. Старший по чину. Во-вторых, в плену не был, не замарал себя этим. А главное – человек душевный и храбрости необычайной. У него с гитлеровцами разговор короткий. Он их как куропаток щелкает. Одно слово – летчик. Мы с ним такие виражи закладывали, что не только небу, но и немцам тошно было.

– Что за виражи такие? – не понял Мурзин.

– Это у них в авиации крутые развороты так называются. Погодите, он и вас к виражам приучит. Он все может. А главное, заботливый очень. Сам кусок хлеба не съест, пока других не накормит.

Настенко с такой искренней любовью говорил о Степанове, что не поверить ему было трудно. Ушияка в лагере не было. Он еще с ночи ушел с группой партизан на разведку границы. Так что советоваться было не с кем. Да и к чему это. В отряде уж. так повелось. За советских людей целиком отвечал Мурзин. Он был их полновластным начальником и беспристрастным судьей для каждого.

– Хорошо! Позовите сюда Степанова, – приказал он, решив окончательно взять эту группу в отряд имени Яна Жижки.

Степанов зашел в землянку и еще с порога сказал:

– Товарищ капитан! У вас, наверно, и радиостанция есть? Запросите лучше обо мне командование, чем так душу наизнанку выворачивать.

– Запросим, обязательно запросим. Только я ведь и без этого вам поверил. А сейчас хочу задать последний вопрос. Подчиняться моим приказам будете?

– А как же. Я человек военный, привык повиноваться начальству. Раз вас сюда забросили, – значит, вы для меня теперь самая что ни на есть главная Советская власть. Вроде как секретарь партизанского обкома. Вы коммунист?

– Да!

– Я тоже! Хотя у меня с июня членские взносы не уплачены. Да и партбилет перед вылетом в штабе части оставлен.

– Та-ак! – Мурзин всегда тянул это слово, когда возникал трудный вопрос или необходимо было принять важное решение. – Нашим отрядом командует чехословацкий патриот – надпоручик Ян Ушияк. Он скоро должен вернуться. Я же его советник и начальник штаба. Думаю, что командир согласится с моим решением оставить вас и вашу группу в отряде. А пока располагайте своих людей в лесу. Оставьте посыльного для связи. Когда придет командир, я вас вызову. И чтобы ни один человек не уходил из лагеря. Вокруг леса у нас посты, задержат любого. Беглецов мы судим по партизанским законам. Впрочем, я пойду с вами, познакомлюсь с людьми и сам предупрежу их об этом.