Черный Август
Шрифт:
– Добро пожаловать, господа.
Тротти и Пизанелли вошли в темную комнату. В ней было прохладно и сыро и пахло вареными овощами.
– Присаживайтесь, господа. – б комнате стояла старомодная газовая плита. Старуха зажгла конфорку и поставила на нее разогревать почерневшую кастрюлю. – Видите, – она указала рукой на окно, – мне отсюда все видно, что там делается. – Она покашляла и поправила на плечах кофту.
– Очень удобно, – подбодрил ее Пизанелли.
Кровать, стопка «Фамилья Кристиана», на стене – документы
– Расскажите комиссару, что вы видели на прошлой неделе, синьора.
Старуха посмотрела на Тротти в первый раз.
– А я вас вроде знаю. – Приблизив свои глаза к лицу Тротти, она начала пристально его разглядывать.
– Возможно, синьора.
– Вы ходите в церковь? – спросила она с астматической одышкой.
– Не так часто, как мне самому хотелось бы.
– В мире столько греха.
Тротти кивнул:
– Об этом меня информирует мой коллега.
– Нонешняя молодежь не праведно живет.
Полицейские с ней согласились.
– Я видела эту девушку. – Старуха откинулась на высокую спинку стула и махнула рукой в сторону ворот на противоположной стороне улицы.
– Синьорину Роберти?
– Думаю, вы не откажетесь выпить? У меня племянник когда-то служил в полиции. – Не дожидаясь ответа, она оперлась на стол и направилась к буфету. Открыв его, вытащила бутылку. – Сейчас он в Ливии работает. Граппы, синьоры?
Частично погруженная в бесцветную граппу, в бутылке сидела деревянная фигурка старика: на голове у него была шляпа, в руках палка, а у ног лежала собака. Старуха накапала граппы в две грязные рюмки. Одну из них Пизанелли взял себе, а другую передал Тротти.
(В конце войны в Аккуанере один крестьянин торговал контрабандной граппой, наливая ее из заплатанной-перезаплатанной грелки, которую он носил перекинутой через плечо. Селяне охотно покупали у него бесцветную жидкость, а потом разнесся слух, что крестьянин гонит напиток из человеческих испражнений. Спустя много лет Тротти спросил как-то Мазерати из научной лаборатории, возможно ли получение спирта из человеческих экскрементов. Мазерати долго смеялся).
– Вы знаете синьорину Роберти, синьора? – спросил Тротти, не притрагиваясь к рюмке.
– Глупая такая девка. Совсем еще девчонка. В одном доме с директрисой живет.
– С синьорой Беллони?
– Директриса в нашу церковь ходит редко. Дон Лионелло говорит, она ходит в собор св. Петра, в Сан-Сьель д'Оро. В чужие дела никогда не лезет. Хоть и образованная, а не гордая, – сказала старуха и словно нехотя прибавила: – Кого ни встретит, всем улыбнется.
– Вы видели синьорину Беллони на прошлой неделе?
– Директриса – эта ваша синьорина Беллони – нет-нет да и принесет мне что-нибудь. У меня пенсия за мужа, что он воевал, но… – Она подняла свои натруженные руки и закашлялась.
– Так
– Я видела девчонку. – Едва переставляя ноги, она вернулась к плите и бросила в кипящую воду несколько листиков.
Воздух тут же наполнился приятным запахом базилика.
– Когда это было?
– У ней теперь какой-то парень. Приходит, когда родителей дома нету. Отца-то я знаю.
– Доктора Роберти?
– Доктора Роберти. Он раз заходил ко мне послушать мои легкие. – Она похлопала себя по плоской груди. – Доктор человек хороший. Хотя легочные болезни не по его части. Он дерматолог, – пояснила она и заговорщически прибавила: – Он сам из Турина.
– Я этого не знал, – сказал Тротти.
– Вряд ли он знает, что его доченька тут вытворяет. – Старуха повернула голову в сторону полицейских и положила на стол свои узловатые руки. Вновь в восковых пальцах откуда-то появились четки. – Знал бы, наверно, что-нибудь придумал. Сейчас ведь ни веры, ни морали никакой не осталось. Как у американцев.
– У американцев?
– У свидетелей Четверга, – неодобрительно пояснила старуха.
– Вы имеете в виду свидетелей Иеговы? – спросил с улыбкой Пизанелли.
– Называйте как хотите, а когда они ко мне приходят, я их гоню. И говорить с ними не желаю. Я католичка. Меня ихняя американская вера не интересует.
– А зачем они приходят, синьора?
– Целый день ходят, даже в выходные. Чтоб они поскорей ушли, я ихние журналы беру. Но уж не подумайте, что я эту ересь читаю. Дон Лионелло говорит, что это – ересь.
– Вы эти журналы потом выбрасываете?
– Кладу их в уборную. Я ничего не выбрасываю. На деревьях-то денежки не растут. – Она покашляла. Маленькие глазки смотрели ясно. – Я ихними журналами пользуюсь в уборной.
Пизанелли и Тротти переглянулись. Тротти спросил:
– А синьорина Беллони – директриса – никогда не приносила вам журналов свидетелей Иеговы?
– Нет, это все люди молодые. Приходят и дают мне эти журналы. А я их не читаю.
– А вы сами никогда не давали журналы синьорине Беллони?
– Конечно, нет. Журналы эти еретические. Дон Лионелло говорит, что я читать их не должна.
– Конечно-конечно.
– Еще граппы? – Она взялась за бутылку с деревянным стариком.
Тротти замотал головой.
– Вернемся к нашей девушке… Вы видели синьорину Роберти на прошлой неделе?
– Докторову дочку?
– Синьорина Роберти. Ее зовут синьорина Роберти.
– Роберти? Вот уж не знаю, есть ли в Турине такие фамилии. Я раз с мужем в Турине была.
– Когда вы видели синьорину Роберти?
– Я знаю, это докторова дочка. Говорят, учится в университете. А на что только эти студенты похожи? Уж вам-то не знать нонешних девок? Сейчас все просто. Потому никакой морали и не осталось, синьоры. Ни в чем нужды у людей нету.