Черный Август
Шрифт:
Тротти сел, не отрывая телефонной трубки от уха. Все тот же телефонный аппарат с массивным диском набора почти во всю грязно-зеленую переднюю пластмассовую панель и с древней наклейкой, рекламирующей велосипеды марки «Колумбус».
(Телефонные аппараты распределялись в квестуре в соответствии со статусом сотрудников. У тех, кто принадлежал к высшим сферам, были радиотелефоны и факсы. Чины помельче получали аппараты с кнопочным номеронабирателем и автоответчиком.
Тротти должен был связываться с абонентом
Зато кресло было новым. Конструкция из черных металлических трубок, с которой уже начинала отлетать краска и которая не отличалась ни удобством, ни особой эстетичностью.
Тротти до сих пор с ностальгией вспоминал кресла, обтянутые грязной парусиной. Как и все остальное, к чему он привык и что успел полюбить, кресла эти после ремонта квестуры куда-то исчезли. Как и Джино и его собака Принцесса).
Опять знойный день. Не было еще и половины десятого. За окном ворковали голуби.
– Соединяю, комиссар.
– Алло!
– Слушаю!
– Синьор Карнечине?
Голос в трубке звучал подозрительно:
– Говорит доктор Карнечине.
– Это комиссар Тротти.
– А! – Мгновенное колебание, и голос в трубке зазвучал приглушенно, словно микрофон прикрыли ладонью. – Надеюсь, у вас все в порядке, комиссар?
– Не хуже, чем всегда. Скажите, Карнечине, ведь вы ей даете лекарства?
– Кому?
Тротти даже не пытался скрыть раздражение.
– Что вы даете Марии-Кристине Беллони? Вы сказали, что ей разрешают работать в Гарласко. В городе.
– Все верно.
– Мне кажется, вы держите ее на каком-то транквилизаторе.
– Транквилизаторе? – Карнечине произнес это слово так, будто слышал его впервые.
– Что она принимает?
Долгое молчание. Тротти посмотрел в окно, не сосредоточивая взгляда на стоявшей напротив галечной стене.
– Карнечине, Беллони принимает нейролептики?
– У нее здесь есть свой врач, комиссар. Я не слишком часто вхожу в прямой контакт с паци… с нашими гостями. Мне нужно поговорить с доктором Ривистой.
– Поговорите сейчас же.
– Боюсь, это невозможно.
– Поговорите сейчас же, Карнечине, и сразу же перезвоните мне… через полчаса.
– Комиссар Тротти…
– Через полчаса – если вы не хотите лишиться лицензии. Если не хотите, чтобы еще до ленча к вам заявились финансовая полиция и «Антисофистикацьоне» [25] и прикрыли ваше заведение – Тротти хлопнул трубкой об аппарат.
Почти сразу же телефон замигал красным светом. Тротти, поглощенный развертыванием очередного леденца, снова потянулся к трубке.
25
Организация, контролирующая качество пищевых продуктов.
– А ты для старика слишком проворен,
Тротти усмехнулся:
– Может, я и не так стар, как тебе кажется, Майокки.
– Не заглянешь?
– А что ты мне хочешь предложить?
– Тебе все еще кажется, что между утонувшей Снупи и делом Беллони может быть связь?
– Мне пока не удалось найти младшую сестру. В санатории ее нет, и, может быть, транквилизаторы она не принимала.
– Ты по-прежнему занимаешься делом Беллони, Тротти?
– Начальник квестуры меня отстранил. Я тебе говорил вчера.
Майокки по-юношески хохотнул. Тротти отчетливо представил его на другом конце провода: больше похож на студента, чем на комиссара уголовной полиции, в зубах – потухшая трубка, рука запущена в длинные густые волосы. Досадно, что Майокки собрался разводиться с женой.
– Тротти, я знаю человека, с кем тебе следовало бы повидаться.
– Кто это?
– Лука.
– Какой Лука?
– Тот самый. Парень, которого так любила наша Снупи. Говорят, что у него есть кое-какие фотографии.
– Фотографии этой женщины?
– Тротти, через полчаса я еду с ним в Брони.
Тротти прищелкнул языком.
– Спасибо тебе, Майокки. И я тебе очень признателен. Я ценю сотрудничество. Но сегодня утром мне нужно быть на вскрытии. Думаю, что… – Он поднял голову. – Я тебе перезвоню, Майокки.
Тротти медленно положил грязную телефонную трубку на место. Он встал и улыбнулся с искренностью подопытного с отработанным павловским условным рефлексом.
– Buongiorno, господин начальник квестуры.
Несмотря на зной очередного сухого августовского дня, несмотря на то что город почти обезлюдел, а квестура работала вхолостую, начальник квестуры был в полотняном пиджаке, галстуке и мягкой хлопковой рубашке. Лицо было тщательно выбрито. Терпкий запах одеколона разливался вокруг.
– Какого черта, Тротти.
– Какого черта? – повторил захваченный врасплох Тротти.
С исказившимся от гнева лицом начальник квестуры бросил на стол Тротти утреннюю газету. Один из целлофановых пакетиков из-под леденцов, целую неделю пролежавший приклеенным к поверхности стола, слетел наконец-то на пол.
– Поменьше шума, Тротти. – Злобное сопение.
Действительно ли загадочная Снупи покончила жизнь самоубийством, бросившись в По? По-видимому, сегодня водолазные работы возобновятся. В исчезновении молодой женщины из Милана много странного, и вообще нельзя исключать возможность искусной мистификации.
Попробуем восстановить ход событий с самого начала.
Вчера на рассвете по телефону 113 позвонила неизвестная женщина. Она сообщила, что в Борго-Дженовезе, на берегу реки возле памятника прачкам она видела груду одежды.