Черным летом
Шрифт:
Такие сцены можно было наблюдать в каждой деревне, на каждом привале. Как писали в то время газеты, «правая рука красноармейцев стальным, карающим кулаком обрушивалась на голову врагов революции, левая помогала крестьянству восстанавливать хозяйство». Починка лопаты или топора, рубка дров, ремонт сарая или телеги, помощь в уборке урожая и в уходе за скотом — все это нередко действовало на крестьян сильнее любых речей. Молва о поведении красных кавалеристов опережала даже самых быстроногих коней. И настроение крестьянской массы стало заметно
Мы разъясняли крестьянам, что антоновцы разрушают железнодорожные пути и для того, чтобы сорвать подвоз хлеба к крупным городам и промышленным центрам и тем самым сорвать выпуск изделий, столь необходимых крестьянству, и для того, чтобы отрезать деревню от города, лишить крестьянина пролетарской помощи, сельскохозяйственных орудий, ситца, спичек, керосина, соли. Антоновцы быстро теряли почву под ногами. Конным и пешим бандам приходилось все туже и туже.
Помню выступление одного крестьянина на деревенской сходке, созванной сразу после нашего прихода.
— Большевики землю нам дали, — говорил он. — А что дали антоновские «партизаны»? Смерть да разорение! Голоду они помогают! Сеять запрещают, грозят расстрелять… А большевики пекутся о нашем брате — мужике. Вот, говорят. Ленин продразверстку отменил, продналог ввел. А что такое продналог? Я так понимаю: что после уплаты налога — все наше, мужицкое. Распоряжайся как хочешь. Верно?
— Эдак мы понимаем! — послышались голоса из толпы. — Пусть красноармейцы нам сами расскажут! Пусть говорят!..
Но в одной из деревень произошел случай, который мог серьезно испортить наши взаимоотношения с крестьянами.
Было это 2 июня 1921 года в небольшой деревне с красивым, каким-то песенным названием Сестренки, расположенной неподалеку от села Бакуры в пределах Саратовской губернии.
Встретили там нашу бригаду радушно, гостеприимно. И стар и млад — все вышли на улицу. Всюду светились приветливые улыбки. Женщины выносили молоко и простоквашу в крынках и кувшинах, угощали бойцов кусками хлеба, поили холодным квасом. Тащили ведра с водой, чтобы напоить коней.
Незаметно пролетели часы короткой дневки. Когда время перевалило за полдень, прозвучала команда строиться. И снова вся деревня на улице. Кругом слышатся голоса:
— Как бы поскорее укротить этих ворогов…
— Они и нас к себе зазывали, да мы не пошли…
— Не успели нас мобилизовать. А теперь-то мы никогда к ним, супостатам, не пойдем!..
И тут мой слух уловил женский голос, который звучал диссонансом в этом радостном говоре.
— Товарищи командиры!.. Товарищи командиры!.. У меня беда приключилась…
Я быстро обернулся: сквозь толпу крестьян пробиралась старая женщина.
— Что случилось, гражданка? — спросил я, подходя к этой женщине. — Какая беда?
Подошли командиры полков Н. Криворучко, И. Попов и комиссар полка
— Да вот какое дело, родимые мои… — начала было крестьянка и замялась: чувствовалось, что тяжело, неловко как-то заводить ей этот разговор. — Было у меня девичье серебришко да золотишко. Дочку надо замуж выдавать, так это ей в приданое… И штоф водки был… Я бы ему водку и сама отдала, зачем она мне… Да вот золотишко это… Кто без приданого-то возьмет?..
Оживленный гомон вокруг нас сразу стих. Воцарилась тягостная тишина.
— Кто же у вас был, хозяюшка? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.
— Да я и не помню толком-то. Фамилию-то я не спросила. Чернявый такой…
— Может быть, вы сами отдали, подарили? — спросил кто-то из-за моей спины.
— Нет, не отдавала я… Вышла это я из избы, а потом вернулась. Смотрю, шкатулка пустая… Я, дура, не сдержалась, прибежала сюда. Вы уж простите меня, мы люди бедные…
Я подошел к Котовскому и тихо предложил:
— Единственный выход — построить всех в один ряд…
— Правильно! — кивнул Котовский и отдал команду.
Через несколько минут бригада спешилась и выстроилась на деревенской улице.
Котовский громовым голосом приказал: кто повинен в мародерстве — пусть выйдет из строя.
Шеренга не шелохнулась, никто не вышел.
— Ну, ладно, — проговорил комбриг. — Сейчас проверим…
— Пойдемте, мамаша, — попросил я старушку. — Покажите, кто к вам заходил.
И мы, Котовский, командиры полков, я и эта крестьянка, медленно пошли вдоль строя. Старушка вглядывалась в лица бойцов и отрицательно покачивала головой: «Нет, не этот». Когда мы поравнялись с невысоким черноволосым бойцом с темными глубоко посаженными, бегающими глазами, старушка шепнула мне:
— Боюсь грех на душу брать… Но вот этот больше всех похож.
Так дошли мы до конца шеренги. Старушка убежденно сказала мне:
— Нет, только тот, чернявый.
Котовский подступил вплотную к бойцу, на которого указала нам старушка, и негромко сказал:
— Ну, говори…
Боец стал отнекиваться: ничего не знаю, ничего не брал. Мы обыскали его. Заглянули в сумки, пристегнутые к седлу. Там в белье лежал неполный штоф водки. Подозвали крестьянку:
— Этот?
— Да вроде такой, как у меня был. Они ведь все похожие. Вот также половина осталась…
Я взглянул на Котовского и почувствовал, как ярость перехватила у него дыхание. Он обнажил шашку.
— Признавайся!
Чернявый повалился на колени, расплакался.
— Не брал я ничего! Не я это!..
Мы обыскали его сумки вторично и нашли золотые и серебряные вещи, неприметно завязанные в рубахе. Вина стала бесспорной.
Отошли в сторону — Котовский, я, Криворучко и Данилов.
— Ну, какое ваше мнение, что будем делать? — спросил Котовский.
Решили: за мародерство в напряженнейший момент борьбы с белокулацким мятежем расстрелять на глазах крестьян в этой же деревне.