Чёрные перчатки

Башунов Геннадий Алексеевич

Наконец, выйдя к какому-то торговому ряду, он услышал разговор двух бабок-торговок.

– Ой, срамцы, ой срамцы, - бубнила одна, перекладывая на узком прилавке свежих сазанов.

– Исчадья ада, - вторила ей другая. Она занималась потрошением сома, тянувшего фунтов на двадцать, не меньше. – Собрались и водку жрут.

– Да баб, говорят, трактирных в подворотнях охаживают, охальники…

– И водку жрут… Ах, мать твою же в рыбью харю! – взревела бычьим голосом бабулька, роняя склизкого сома с прилавка. Могильщик вздрогнул от неожиданности.

Эта бабка весила самое большее пять таких сомов, а согнута была как рыболовный крючок, и как её тщедушная грудь выдала такой звук, совершенно не понятно.

– Не надыть про этих гадов говорить, - заявила бабка, занимающаяся с сазанами. – Это проклятье ихне. Ходють, глазишшами сверкають, перчатками своими, тьфу, гадость, всё лапают…

– Ага, ага, - кивала вторая, плюя на ладонь и оттирая этой же ладонью грязь с сомовой чешуи. – Срамотины!

Велион свернул к прилавкам, держа руки в карманах, как делал это всегда, когда находился в людных местах. Бабки заметили его сразу и, предполагая в нём потенциального покупателя, начали суетиться. Первая принялась перекладывать сазанов ещё активней, вторая начала натирать перепачканного сома с такой силой, что казалось, будто она сейчас протрёт его чешую до дыр.

– Свежие сазаны, - затянула одна, вторая помалкивала, всё ещё стараясь предать своей рыбине товарный вид.

– А скажите-ка, бабушки, - проникновенно начал могильщик, пристально разглядывая сазанов, - где живут эти срамотины, про которых вы рассказывали?

– Знамо где, - сплюнула на рукав бабулька с бычьим голосом. – В «Рыбацком хвосте».

– Свежие сазаны…

– А как пройти к этому «хвосту»? – продолжал Велион. Его взгляд буквально терзал сазанов на куски, жарил их на углях и поглощал.

– Касатик, купи свежих сазанов, внучёк утром наловил.

– Знамо как, - старуха почти уже оттёрла рыбину рукавом и как могла старалась отвлечь внимание потенциального покупателя от конкурентки. – Налево, потома до коптильни и направо. А ты, касатик, разогнать их, поди, пришёл?

– Руки им надо повыдёргивать, - добавила первая бабка, забыв на время о свежих сазанах.

– Повыдёргиваю, - согласился могильщик, на его губы выползла сдержанная улыбка. – Ты, бабушка, здесь забыла оттереть. – Он вытащил из кармана руку в чёрной перчатке и ткнул указательным пальцем сома.

Бабка открыла от неожиданности рот, да так и осталась, забыв закрыть. Вторая мгновенно юркнула под прилавок, прячась за грудой сазанов. Велион усмехнулся и, отвернувшись, зашагал в указанном направлении. Однако, едва сделав пару шагов, он получил тяжёлый удар в затылок. Вещь, ударившая его, была склизкой и воняла рыбой. Могильщик весело выругался и расхохотался, держась за бока. Под ногами валялась тушка сазана, тянувшая фунта на два. Отбросив пяткой рыбину назад, тотенграбер зашагал дальше.

Найти дорогу всё же оказалось не так просто: понять, которое из зданий – коптильня, было довольно сложно. Рыбой воняло от любого дома в этом городке, да и разнообразностью архитектуры дома не отличались.

Пришлось снова выспрашивать дорогу, и на этот раз его руки были глубоко засунуты в карманы.

Наконец, могильщик наткнулся в каком-то очередном закутке на вывеску, на которой было размалёвано какое-то страховидло с рыбьим хвостом. Наверняка, это и был тот самый хвостатый рыбак, который дал название трактиру. Трактир, судя по всему, занимал не всё здание, только малую его часть на первом этаже, второй этаж был жилым. По крайней мере, об этом говорили развешанные в окнах портки и прочие предметы одежды. К тому же, на первом этаже со стороны дороги была вторая дверь с другой вывеской, настолько облупленной, что разобрать, что на ней, было просто невозможно.

Около единственного окна толкалась стайка мальчишек лет пяти-шести. Но они не играли в пыжа или не носились по дорожной грязи. Наоборот, вели себя, мягко говоря, пришибленно. Они шушукались, пихались, но тихо. Могильщик понял, что пацаны делают, только понаблюдав за стайкой пару минут. Неожиданно мальчишки замолчали, из плотной их кучки вышел чумазый паренёк лет шести. Он, с трясущимися коленками, начал очень медленно приближаться к окну, но, остановившись в двух шагах, расхныкался и бросился бежать. Велион ожидал услышать крики и насмешки, но пацанята только ещё больше прижухли.

Значит, в таверне находится что-то, а вернее – кто-то, настолько ужасный, что даже страшно взглянуть. Никто, кроме проклятых могильщиков, не мог вызывать у голытьбы такого ужаса. Ну, разве что, в трактире остановился на постой дракон. Но драконов не существует.

Тотенграбер подошёл к двери и, постучав, вошёл в помещение.

Внутри было темно, могильщику пришлось даже остановиться в дверях, чтобы глаза привыкли к темноте. Наконец, присмотревшись, он разглядел внутреннее убранство трактира. Мягко говоря, убогое.

Помещение оказалось маленьким, едва на две жилые комнаты. В крохотном помещении едва теснились пяток столов, сделанных из бочек, к крышкам которых были приколочены скрепленные между собой доски. Около каждого стола стояли по две, не менее грубо сделанные, скамьи. Потолок и стены, покрытые копотью, темнели чёрными провалами.

Посетителей было мало, всего-то пять человек. Четверо из них сидели за столом, расположенным дальше всего от чадящего камина, они, тихо переговариваясь, поглощали самогон, да с такой скоростью, что казалось странным их нахождение в вертикальном положении.

Пятый сидел в одиночку. Он тоже пил, но вино. Велион не мог разглядеть ни его лица, ни рук. А вот одиночка узнал могильщика сразу.

– Велион, сукин кот, жив! – крикнул он пьяным и не очень-то обрадованным голосом. – Иди-ка сюда.

Велион приблизился к столу, за которым сидел говорившей. Голос был знаком, но могильщик узнал его только когда приблизился. Узнал скорее по запаху, чем на вид. Устойчивому и неприятному запаху гноя и разложения.

– Карпре, - медленно произнёс Велион, садясь и прислоняя свой меч к стойке. – Жив.