Черные ангелы
Шрифт:
— Турки тоже люди… — произнес кто-то сакраментальную фразу.
Известно было, что Турция такая бедная страна, что туда даже самолеты не летают. Я заметил, что Лука собрался возразить насчет своего гражданства, и ткнул его локтем в бок — пусть думают что хотят. Лука вовремя опомнился.
— Вот как ведь выходит, — важно произнес Кирилл Васильевич, заплетающимся языком, — жил себе человек, жил, а потом вмиг разбогател. Я своей старухе шубу куплю!
Он оглядел компанию осоловелыми глазами. Видно было, что ему хотелось произвести впечатление.
— А что это такое? — спросил кто-то.
— Деревня! — с превосходством ответил Кирилл Васильевич. — Шуба… шуба — это такое большое… это теплая штука…
— А зачем ей шуба? — кто-то перебил его. —
— Куда еще деньги девать? — удивился Кирилл Васильевич. — Двести тысяч надо еще уметь потратить, а у моей старухи радикулит.
— Ты что, присвоил себе мои деньги?! — удивился дед Генка.
— Странный ты мужик, — объяснил ему Кирилл Васильевич, — ты же без сознания валялся, когда я их взял.
— Ну и что? А кто им руки вязал?!
— Да… нехорошо… — произнес кто-то.
— Я чего-то не пойму… — сказал дед Генка, приподнимаясь, — ты моими деньгами распоряжаешься?!
И тут они сцепились, а вся компания бросилась их разнимать. Лука воспользовался моментом, схватил лавку, на котором мы сидел, и выбил окно. Мы выпрыгнули наружу. Нам пришлось позорно убегать — действительно, не драться же с пьяными стариками. Я оглянулся: Кирилл Васильевич не мог просто так расстаться с двумястами тысячами — его лицо наравне с другими изумленными лицами, высунувшимися в окно, отличалось неподдельным возмущением. И когда мы уже готовы были подумать, что все обошлось, вдогонку нам ударил выстрел. Лука крякнул, обогнал меня и поддал хода. Мы скрылись в густых зарослях дурмана, которым заросла левая часть улицы.
Но на этом дело не кончилось. Сгоряча они гнались за нами два квартала до Мытнинской. Особенно старался Кирилл Васильевич. Он хотя и выписывал по синусоиде, но еще был в силах выкрикивать нам вслед обещания прекрасного обхождения. Я подозревал, что только чувство собственной дури вдохновляют его на подобные подвиги. Нам пришлось здорово попетлять в старых колодцах дворов, где штукатурка со стен осыпалась от громких звуков. Правда, у меня руки чесались разобраться с ним, но Лука улепетывал во все лопатки, и передо мной маячила его спина. Наконец алкоголики отстали в районе пятой и Старорусской, и первое, что сделал Лука, когда мы остановились, нашел в парке большую лужу и уселся в нее — оказалось, его все-таки подстрелили, но обыкновенной солью, и он не мог больше терпеть.
Я охранял его, опасливо поглядывая по сторонам. В заросших аллеях, пронизанных лучами солнца, мирно порхали бабочки. Плоды брахистегии, похожие на чешую шишек, устилали почву. Стая рогоклювов копошилась в траве на поляне. Где-то в кронах деревьев ссорились попугаи. Было тихо и спокойно. На мгновение мне показалось, что все произошедшее — дурной сон, который измучил меня.
Лука, кряхтя и отряхиваясь, вылез из лужи и произнес:
— Викентий, ты хороший журналист… лучше только я… Посмотри, что там у меня… — и, охнув для приличия, подсунул мне свой зад.
Это был один из редких моментов его откровений, поэтому я не обратил на его слова внимания, рассматривал их как своеобразный дипломатический ход, понимая, что зад важнее любых убеждений. Правда, зад его, действительно, представлял жалкое зрелище: джинсовая ткань с вывернутыми нитями была окрашена в розовый цвет. Не знаю, сколько соли засыпал в свою берданку Кирилл Васильевич, но совершенно очевидно, что крупномолотую, так что с таким оружием можно было смело идти как минимум на гусей. Больше всего у Луки пострадала левая половина. Окажись Кирилл Васильевич более удачливым, он мог бы запросто отстрелить Луке его мужское достоинство. Я посоветовал наложить на рану платок. Лука скривился — у него не было платка. Пришлось одолжить свой. Лука тут же стал прихрамывать и пару раз охнул для приличия. Но расслабиться мы не успели. Где-то по ту сторону аллеи раздались голоса, и мы предпочли юркнуть в кусты.
Мимо нас пробежали полицейские в сопровождении Кирилла Васильевича.
— Они где-то здесь. Я печенкой чувствую. Вот следы! Вот кровь!
— Видел?! — Лука вылез из кустов, посмотрел
Таясь и оглядываясь, мы последовали по главное аллее. Благо парк никто никогда не чистил. Мы так долго убегали, что не было смысла останавливаться. Однако не успели мы пройти и ста метров, как все те же полицейские с ретивым Кириллом Васильевичем заставили нас снова нырнуть в кусты. Сидя за буйно разросшейся бузиной, мы видели, как они пронеслись, выпучив глаза. Правда, меня смутила одна особенность — они все были светлокожими. А это наводило на размышления о том, что подкрепление прибыло с Марса. Такое предположение совершенно меняло картину происходящего: выходило, что власти и на Земле, и на Марсе готовы были к такому повороту событий. А значит, что Лука прав не только в том, что с инопланетянами ведутся тайные переговоры, а еще и в том, что эти переговоры зашли в тупик и одна из сторон пугала другую. Мы же были пешками в этой игре.
Дальше мы предпочли двигаться как угодно, но только не по аллеям. В трех шагах было видно не дальше собственного носа. Приходилось больше полагаться на уши. Густой подлесок сковывал наши движения. Если бы кто-то предложил мне сделать это неделю назад, я бы покрутил пальцем у виска, глядя на этого человека, потому что, во-первых, заросли были полны всякой тварью и мне за шиворот успели упасть не меньше трех пиявок, а, во-вторых, соваться сюда городские власти вообще никому не рекомендовали — в таких заброшенных парках ежедневно пропадали люди. И самое главное — они не всегда становились жертвой какого-нибудь маньяка. Ходили слухи, что в таких местах обитали неземные хищники. Но я не верил. Теперь же мне это предстояло проверить на собственной шкуре. Правда, я помнил о судьбе стажера газеты — Люды Ляшовой, которая, что называется, канула в вечность в Таврическом саду, что с таким же успехом могло быть и мифом. Иногда мне казалось, что она просто сбежала на Марс, и мне очень хотелось узнать, как ей это удалось. Признаться, я ей завидовал.
Где-то в районе центральной круговой аллеи взлетела стая рогоклювов. Потом красноплечий ара испуганно уселся на ветку и принялся кого-то разглядывать. Странное ощущение овладело мной. Казалось, что я присутствую на репетиции собственной судьбы.
Видать, Луке в голову тоже пришла подобная мысль, потому что он присел и замер. Потом в 'ракушке' что-то невразумительно пискнуло, и я решил, что нас разыскивает Леха. Тогда я, подражая утке, покрякал два раза. У нас с Лехой был такой договор — если опасно пользоваться связью или неизвестно направление луча, мы крякаем. Дело было еще и в том, что у утиного кряка нет эха. В ответ мы услышали двойное 'кря'. И я сказал, прижав ладонь к уху: 'Леха, не валяй дурака… У меня в ухе тут же раздалось хихиканье. Но это определенно был не его голос. Мне ли не знать Лехино хихиканье. Лука посмотрел на мое лицо и все понял. Кусты по направлению к нам раздвинулись, и мы разбежались в разные стороны.
В общем — слабая попытка изменить судьбу. Нас гнали в сторону патруля. Я сразу понял, что судьбу не изменить.
Дальнейшее происходило очень и очень быстро. Мы шарахнулись в сторону проспекта Бакунина. Но полицейские искусно отрезали нам путь, выставив наблюдателей на аллее, параллельной улице. Тогда мы побежали в противоположную сторону и замерли в центре парка. Звуки преследователей раздавались со всех сторон. Нам, что называется, упали на хвост.
Лука стал паниковать: то пытался зарыться в густой листве, то хотел спрятаться на дереве. Я уже не обращал на его маневры никакого внимания, потому что самому было страшно. Мне казалось, что имидж крутого парня не соответствует действительности. Жаль было разочаровываться в хорошо знакомом человеке, хотя этого человека я и не любил. Вот Леху я любил, а Луку — нет. Он не вызывал никакой симпатии. За ним было приятно наблюдать, как за профессионалом, но любить его было невозможно. Мы были родом с разных планет и даже из разных эпох, потому что время на Марсе и на Земле тоже текло по-разному.