Черное Таро

Николаев Андрей Евгеньевич

В коридоре послышались осторожные шаги, в дверь просунулась голова в шерстяной лыжной шапке с помпоном. Корсаков узнал одного из соседей — Трофимыча, мужичка без определенного места жительства, родом то ли из Вологды, то из Архангельска, осевшего в столице после пустяковой судимости.

— Эт чой-то здеся? — прошепелявил Трофимыч, почесывая заросший подбородок.

— … твою мать… сам не видишь? — просипел Корсаков, пытаясь подняться, — помоги встать.

Трофимыч кинулся к нему, подхватил под руки.

— Эко тебя отходили.

Постанывая,

Корсаков встал и повис на нем.

— В ванную, — только и смог сказать он.

Трофимыч, осторожно поддерживая, помог ему добраться до ванной комнаты. Самой ванны, конечно, не было, но воду еще не отключили. Игорь отвернул кран и сунул голову под струю. Трофимыч придерживал его за плечи, не давая упасть. Защипало разбитое лицо, он осторожно потрогал бровь. Глаз заплыл, губы были разбиты, ребра болели так, что каждый вдох вызывал дикую боль. Кое-как смыв кровь, Корсаков напился воды и потащился в комнату. Трофимыч семенил рядом, охая и вздыхая.

— Нас-то целый день не было, а приходим — двери нету, то есть оторвали и бросили во дворе, я наверх глянул — у вас тоже все нараспашку, — бормотал он, поддерживая Игоря под локоть.

Корсаков плюхнулся на матрас и застонав, привалился к стене.

— Может надо чего, Игорек?

— Погоди, дай отдышаться. — Корсаков собрался с мыслями, — вы никого не видели?

— Никого.

Анюту папаша увез — это ясно, а вот куда Владик делся? Может папа Владика грохнуть? Наверное может, если захочет, только не здесь. А скорее всего, какую-нибудь пакость сотворит — заявление об изнасиловании, или еще чего.

— Может, полстаканчика примешь, а? — участливо спросил Трофимыч, — тебе бы поспать, отлежаться.

— Полстаканчика? — с сомнением переспросил Игорь, проверяя свои ощущения. Похмелье, вроде бы прошло, но заглушить боль не мешало бы. Суки, неужели ребра сломали? — Если угостишь — за мной не пропадет, сам знаешь, — решился он.

Трофимыч метнулся в дверь, затопал по лестнице. Через пять минут он принес почти полную майонезную банку, в которой плескалась прозрачная жидкость, бутерброд с засохшим сыром и рваную газету.

— Вот, спиртяшкой разжились, — похвалился он, — не «Рояль» какой, а натуральный медицинский. Я тебе разведу, а ты уж сам принимай, по мере надобности. — Он развел спирт в пивной бутылке, затем намочил газету и протянул Корсакову, — на, приложи к морде. Оттянет, опухоль снимет. Правда, все равно завтра будешь разноцветный, как светофор.

— Сам знаю.

Игорь выпил полстакана, откусил кусок бутерброда. Спирт ожег разбитые губы, но боль в ребрах понемногу отпустила.

— Уф, — с облегчением выдохнул он, — ты иди, Трофимыч. Мне действительно отлежаться надо. Спасибо.

— Не на чем, — Трофимыч пошарил по карманам, вытащил полпачки «Примы» и положил Игорю под руку, — вот еще тебе. Ну, давай, лечись.

Ночь прошла в полубреду: Игорь то забывался кошмарными снами, которых не мог вспомнить, то просыпался от боли в ребрах,

снова пил спирт и проваливался в очередной кошмар. Утром он решительно отставил недопитый спирт, дотащился до ванной, кое-как разделся и, включив воду, уселся прямо на пол под струю воды. Воды была ледяная и его колотило так, что стучали зубы, зато в голове прояснилось. Ребра еще давали о себе знать, но боль отступила, будто спряталась вглубь тела.

Растеревшись тряпкой в разводах краски, Корсаков кое-как прибрался в комнате, даже пристроил на окна выбитую фанеру. Под сброшенными на пол холстами он обнаружил кошелек Анюты с двумя сотнями долларов. Видимо она сунула его под картины, пока папа и его охранники были заняты Игорем. Найдя маленькое зеркало, Корсаков полюбовался своим лицом. Нос на месте, зубы целы. Когда-то был симпатичным, как девчонка — приятели подначивали, попрекая аристократическим профилем и голубыми глазами. На девчонок глаза действовали, как половой аттрактант. Игорь повернулся к свету. Опухоли не было, но фонарь под глазом был на загляденье. Это ничего, решил он, бывало и хуже. Вот только глаза потускнели и выцвели, как у старика…

Переулками он вышел к метро «Арбатская», обменял сто долларов и купил ящик пива — надо было отблагодарить Трофимыча за заботу. Взвалив ящик на плечо, стискивая зубы от проснувшейся в ребрах боли, добрался до дома. Бомжей не было — ушли на промысел. Игорь отнес им пиво, взял себе три бутылки и уселся на пустой ящик во дворе.

Солнце, пробиваясь сквозь бегущие облака, заглядывало во двор. Корсаков грелся на солнце и пил пиво. Правда, пил он без особой охоты и удовольствия, исключительно в лечебных целях — после двухдневной пьянки так просто не оклемаешься. Возраст не тот, здоровье не то. Это в двадцать лет неделю пьешь — день пластом лежишь, а теперь наоборот: день пьешь — три валяешься.

По переулку мимо двора прошла веселая компания. Двое забежали под арку и, не обращая внимания на Корсакова, помочились на стену. Бывает. Иной раз и парочка забредает в любовном томлении. Условий здесь никаких, даже прилечь не на что, но было бы желание…

Он откупорил новую бутылку, отхлебнул пива и закрыл глаза. Сдохнуть, что ли? Четвертый десяток идет, а ни кола, ни двора не нажил. Алименты и то платить нечем. Жизнь, конечно, одна, но это не жизнь. От клиента до клиента, от пьянки до пьянки. Вот узнаю, что с Владиком, а там может…

— Привет живописцам!

Корсаков заморгал, прищурился, разглядывая вошедшего во двор мужчину.

— А-а. Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

Сергей Семенович Федоров — местный участковый, чуть косолапя подошел к Игорю, пожал руку и устроился рядом на ящиках. Сняв фуражку он вытер платком вспотевший лоб с залысинами, снял галстук-самовяз и расстегнул пару пуговиц на форменной рубашке.

— Уф, упарился. Пока весь район обойдешь — ног не будет.

— Пива не хотите? — предложил Корсаков.