Черное платье
Шрифт:
— Сережа его не любит.
— Почему?
— Не знаю. Мы с ним никогда об этом не говорим.
— Так ты объясни ему, что значит воспитывать ребенка без отца, может быть, он поймет, что нельзя быть таким эгоистом! Ты куда?
— В тень. Очень жарко.
Разговоры о Викторе ее утомляли. Что она могла сказать? Что не любит его? Но до сих пор никто и не спрашивал ее ни о какой любви — Виктор ни разу не заговорил с ней о чувствах. А если заговорит? Что она будет делать? "Когда заговорит, тогда и подумаю", — сердилась на себя Наташа, которая не купалась только потому,
— Что-то ты не договариваешь, Герасим, — сказала Ленка, вставая и перетаскивая свое полотенце в тень следом за Наташей. — Что-то ты темнишь… Скажи честно, он тебе хоть немного нравится?
— Не знаю.
— Как можно это не знать? И вообще, ты собираешься устраивать свою жизнь?
Наташа молчала.
— Сколько раз я знакомила тебя с мужчинами! — воскликнула Лена. — А ты?
За несколько лет, прошедших после развода, ее подруги, отчасти жалея ее, отчасти из природной склонности к сватовству, действительно много раз пытались устроить ее судьбу.
— Не понимаю, какого рожна тебе надо? — возмущалась Татьяна Котова с ее работы, безуспешно пытаясь подсунуть ей очередного кандидата. — Нормальный мужик!
Наташа отмалчивалась. Она хотела не просто мужчину, не просто мужа. Она хотела встретить человека, посмотреть ему в глаза и в ту же секунду понять, что жизнь без него невозможна.
— Так бывает только в романах, — заявляла Татьяна. — Пока ты будешь ждать своего "прынца", тебе стукнет сорок, и тогда на тебя не посмотрит даже Петр Степаныч из хозяйственного отдела. Ну, что скажешь?
Что она могла сказать? Когда был муж, она любила его так, что ей казалось, отними его судьба, она не сможет дышать. А когда он ушел, дышать она, может, и не перестала, но если бы можно было одним усилием воли заставить себя умереть, она бы сделала это усилие, не колеблясь ни минуты, — несмотря даже на мать и на ребенка. И только потом, со временем, стала понемногу оттаивать, переключаясь на любовь к близким. Но все другое — трепотня с подругами, посиделки, танцы, оценивающие взгляды мужчин, их ухаживания, провожания домой, банальные разговоры — все это казалось ей скучным и пошлым.
"Вам красного, белого?" — спрашивал ее какой-нибудь Игорь Михайлович или Олег Петрович, приглашенный к Ленке на день рождения, заглядывая ей в глаза и под столом пытаясь прижаться коленом к ее ноге. Пить ей не хотелось, но, чтобы отвязаться, она отвечала: "Все равно!" Он наваливался на нее, пыхтел, качал головой, говорил: "Как это — все равно? Нет уж, вы скажите!"
Прикосновение его ноги было неприятно, отодвинуться — неловко. "Немного белого, совсем чуть-чуть", — говорила она, делая вид, что хочет дотянуться до блюда с фаршированными помидорами, и привставала, чтобы отделаться от назойливой конечности, но через пять минут все начиналось снова. "Мне надо позвонить", — бормотала она, вылезая из-за стола и, спиной ощущая его похотливый взгляд, выбиралась в темную прихожую, заваленную чужими пальто, портфелями и дамскими сапогами. "Откуда только Ленка берет столько народу?" — удивлялась Наташа, вытаскивая из-под груды чужой одежды свое дутое пальтецо,
— А я? — лениво отозвалась Наташа.
— Брось, пожалуйста! Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
— "Хороша я, хороша, да плохо одета… Никто замуж не берет девушку за это…"
— Да ну тебя! — с досадой бросила Лена и отвернулась. Из динамика неслось: "Ты ж мене пидманула, ты ж мене подвела-а, ты ж меня, молодого, с ума-разума свела!"
Вечером они сидели за столом на маленькой терраске. Была уже середина августа, и нежно-голубые краски неба на горизонте быстро сменялись фиолетово-розовыми. В траве стрекотали кузнечики, а со стороны леса время от времени доносился протяжный птичий крик.
— Что это за птица? — спросила Наташа.
Лена пожала плечами.
— Понятия не имею!
— Как странно она кричит, будто плачет…
— Может, это выпь?
— По-моему, выпь живет на болотах.
— Так тут полно болот! Потому и комарья столько. Зачем она тебе?
— Кто, птица? Не знаю, ни за чем… Почему-то эти звуки вызывают у меня чувство тревоги…
Виктор налил женщинам шампанское, а себе и Лениному отцу водки и спросил Сережу:
— Ну что, молодежь, выпьешь с нами?
— Я не буду пить, — буркнул Сережа и с ненавистью посмотрел на него.
— Ух, какой ты грозный! Ну, не будешь, так не будешь, — Виктор поставил бутылку на стол. — Хорошо-то как, а? Так бы и сидел, не вставал… Всё, решил: в будущем году буду строиться. Куплю землю километрах в ста пятидесяти и поставлю хороший сруб. Ну что, выпьем? — Он опрокидывал рюмку в рот, закусывал зеленым луком и смотрел на Наташу.
— Сруб — это, конечно, хорошо, — отвечала Ленка, — но сто пятьдесят километров — слишком далеко. Лучше купить хорошую дачку где-нибудь поближе к Москве, а то не наездишься…
— Можно и поближе, — соглашался он. — Только не дачку, а настоящий дом, зимний, в два этажа, с гаражом. — И опять косился на Наташу.
Когда старики ушли в дом, Лена сказала:
— Сережка, тебе спать не пора? Смотри, завтра все грибы проспишь.
— Не просплю, — сердито буркнул Сережа и уходить явно не собирался.
Они посидели еще немного, и Лена опять взялась за свое:
— Пошли, дружок, я тебе водички согрею — зубки почистишь и ножки помоешь.
Сережа посмотрел на мать:
— Мне уйти?
Наташа кивнула:
— Иди, Сережа. Я скоро приду.
Он встал и, не глядя на нее, вернулся в дом.
Наташа начала собирать посуду.
— Ну, нам тоже пора…
Виктор, не сводя с нее глаз, молча курил, и она различала в темноте вспыхивавший кончик его сигареты.
— Оставь ты эти тарелки, посиди. Может, тебе холодно?
— Нет, все в порядке.
— Ты, я смотрю, и не выпила ничего. Что так? — голос у него дрожал.
— Не знаю, не хочется.