Черное платье
Шрифт:
— На этих часах время бежит быстрее, чем на других. Ты и не заметишь, как пройдет этот месяц, — сказал Филипп и надел ей часы на левое запястье.
Вечером, уже дома, он спросил:
— Ты что-то хотела мне рассказать?
— Да, — она посмотрела на него, словно пытаясь понять, как он отнесется к тому, что с ней произошло. — Я, кажется, попала в ужасную историю…
Она рассказала ему о деньгах и о свертке, который получила в Шереметьевском аэропорту.
— Думаешь, твой бывший муж способен заниматься такими вещами? — спросил Филипп.
— До сих пор я
— Сколько там денег?
— Не знаю, три толстые пачки.
Филипп рассмеялся:
— Как это по-русски! Они с тобой? В любом случае, ты не должна их брать, пока не узнаешь, что было в свертке. Если твои опасения справедливы, к ним просто нельзя прикасаться — это грязные деньги. Их надо либо сдать в полицию, либо в какой-нибудь фонд по борьбе с наркотиками. Если это что-то другое, ты сама решишь, как с ними поступить, но в любом случае ты не должна везти их через границу, — Он немного помолчал. — Было бы еще лучше, если бы ты вообще ничего не брала от твоего бывшего мужа: я дам тебе достаточно денег, чтобы ты смогла прожить до моего приезда, ни в чем не нуждаясь, а потом…
Она перебила его:
— Ты прав — мне, конечно, лучше их не брать… Но у тебя я тоже не возьму. Как-нибудь проживу.
— Но почему? Ведь у тебя ничего нет!
— Я потратила почти тысячу долларов и еще одну тысячу оставила своей подруге. Она, правда, об этом еще не знает, но я позвоню ей перед отъездом, если придумаю, что сказать. И в сумке у меня — то, что осталось от первой тысячи во франках, мне этого хватит. Остальное пусть лежит у тебя. — Она заметила его движение: — Пожалуйста, не будем больше об этом говорить! Денег я у тебя все равно не возьму. А эти… Если окажется, что ничего плохого за ними не стоит, ты привезешь их в Москву. Будем считать, — она невесело усмехнулась, — что теперь тебе просто придется приехать…
В воскресенье утром Филипп отвез ее в аэропорт «Шарль де Голль». Она так и не позвонила Лене, решив, что сделает это из Москвы, когда все прояснится. Придумывать что бы то ни было она все равно была не в состоянии: она была поглощена мыслями о разлуке. Расставаясь с ним, точнее, решаясь с ним расстаться, она как бы соглашалась подвесить на ниточку свою жизнь. Думать о том, что произойдет через месяц, он не хотела, так как от нее все равно ничего не зависело, но она знала, что умрет, если потеряет его.
Они шли по длинным переходам аэропорта, и глаза её были полны слез. Филипп остановился, поцеловал её и сказал:
— Сейчас мы подойдем вон к той стойке и там расстанемся. Ты возьмешь себя в руки и спокойно пойдешь дальше. Вечером я позвоню тебе и буду звонить каждый день, и мы будем долго-долго разговаривать, и этот месяц пройдет очень быстро — мы увидимся, и никогда ничто больше не разлучит нас. Через несколько дней я все улажу с квартирой и сообщу тебе адрес, чтобы ты могла выслать мне приглашение. А сейчас ты будешь вести себя, как храбрый маленький солдат, и не будешь плакать.
Наташа кивнула. Они сделали еще несколько шагов, обнялись, она хотела что-то сказать, но застрявший в горле
— Пожалуйста, теперь иди, пока я не разревелась окончательно. Я справлюсь. Иди.
Филипп снова поцеловал ее, Наташа быстро направилась к стойке «Аэрофлота», встала в конец небольшой очереди на регистрацию багажа, и в этот момент кто-то потянул ее рукав. Она обернулась. Перед ней стоял тот самый человек в потертой кожаной куртке, который в день приезда всучил ей коробку с деньгами.
Она сразу догадалась, что сейчас произойдет, и расширившимися от ужаса глазами, не в силах произнести ни слова, смотрела, как он достает из кармана куртки конверт.
— Я рад, что вы узнали меня. Передайте это господину Павловскому. Он знает.
Наташа попыталась что-то возразить:
— Это невозможно…
— Почему? — в его голосе послышалась насмешка. — Вы же взяли деньги? Не станете же вы устраивать скандал: здесь полно русских. Да и французам это вряд ли понравится.
Наташа огляделась: вокруг действительно было полно народу.
— Положите это в сумку и успокойтесь. Берите, мне надо идти.
Он почти силой заставил ее взять конверт и быстро зашагал прочь.
— Мадам, ваша очередь! Поставьте чемодан…
Почти не соображая, что делает, она сунула конверт в сумку, поставила чемодан на весы, что-то невпопад ответила на заданный ей вопрос и, взяв из рук служащей посадочный талон, оглянулась.
Она не знала, зачем она это сделала: может быть, надеялась еще раз увидеть родное лицо, может быть — в поисках спасения, хотя спасти ее могло разве что чудо, может быть, интуитивно, «просто так». Она так никогда и не нашла ответа на этот вопрос, хотя впоследствии часто вспоминала эту минуту, до бесконечности прокручивая в памяти эту крошечную деталь всего происшедшего, разрушившую ее жизнь в одно короткое мгновение. Обернувшись, примерно в ста метрах от себя она увидела Филиппа, спокойно беседовавшего с человеком, передавшим ей конверт.
«Они знакомы?.. Не может быть! Этого просто не может быть!»
В этот момент кто-то заслонил от нее Филиппа, и она на мгновение потеряла его из виду. Когда она увидела его снова, он шел к выходу вместе с человеком в куртке.
«Они уходят. Вместе… Что делать? Закричать? Швырнуть проклятый конверт? Позвать полицию?..»
Ее толкали какие-то люди, она слышала то русскую, то иностранную речь, она видела вокруг себя чужие лица. Что с ней? Что она делает? Кто эти люди? Куда они спешат? Почему им так весело? И что произошло? Какую страшную шутку сыграла с ней судьба?
Она почти не помнила, что было дальше. Ей даже не было страшно, она просто не успела испугаться. Она чувствовала себя оглушенной, как будто на нее свалилось что-то огромное и страшное и придавило ее. Она шла, как автомат, не отдавая себе отчета в том, куда идет, ни в том, что с ней происходит, ни в том, что ее ждет. Она почти не заметила, как прошла паспортный контроль, как убрала паспорт в сумку, и только потом сообразила, что на французской таможне ее никто так ни о чем и не спросил.
<