Черно-серый

Старцева Магдалина

– Бесспорно, вы правы, – не терял настроя. – Молодцы девчата, молодцы солдаты, но и вы среди них. Почему не могу вас похвалить лично? – старался прощупать почву, но Шофранка словно знала каждый шаг. Вопрос оставался подвешен. – Мне интересно иное, – потянул, дабы создать интригу к своей личности. – Как вас занесло в подобное русло? Заставил кто?

– Долг пред родиной, очевидно, – с некой нервозностью, она

перелистнула страницу предложенного. – Я не против поговорить об этом.

– То бишь, просто как доброволец ринулись под огонь?

– Можно и так сказать. Но к сему имелись и иные

причины, – на деле, совсем не хотелось Собакину обсуждать подобное, ведь приятнее говорить о чем-то добром, легком, не кровавом. Печально вздохнул. Да и в прочем, не особо интересно. – Брата призвали, а сердце мое кровью обливалось, посему и решилась. Это все ради наших граждан, дабы вы могли тут учиться и веселиться.

Не торкнуло ничего у собеседника от подобных слов. Глазами своими не узришь – не поймешь. Да и что в этом мудреного?

– Это очень похвально, – с трудом подбирал чего сказать. Не принято подобные темы поднимать, а уходить от них – более того.

– Глядя на вас осознаю, что не зря задачу свою выполняю. Все ради мирного неба. Значится, опасность вскоре минует. По крайне мере, надо на это надеяться. Будем слушать чаще славную музыку, радоваться жизни и не бояться за близких, – на щеках появились еле заметные ямочки, но она тут же перешла в «нападение». – А тут, ходит слушок, что вы, мол, дамский угодник.

– Чудные люди! – почти вскрикнул. – Нет слов. Как-то не сложилось у меня в браке, – приготовился сетовать.

– А лет вам сколько?

– Двадцать пять.

– Пора бы уж.

– А кто спорит? Старался заводить романы – ничего не выходило. Но иметь славу «дамского угодника», – произнес с ноткой иронии, – это уже слишком!

Шофранка покачала головой и перевела взгляд на сцену – ждала следующих артистов.

– В общем-то, я не полагала рыться в чужом белье. Третировать – тоже, – так прямо и дерзко представилось сказанное Нилу. – Вопросец к общему сведению. И обо мне, попрошу, плохо не думать! – приподняла указательный палец. – Если уж общаться, так знать коим образом вести себя, – огорошили слушателя подобные сведения, собственно, как и предмет обсуждения. – Ничего личного. Лучше поведайте мне чего интересного происходит там, за кулисами? Представлять вам свои рассказы не желаю – тьма тьмущая. У вас, думаю, повеселее будут, – она была права, но, честно сказать, делиться ему было нечем.

Тем не менее, покопавшись в своем разуме, Собакин нашел чего сказать. Что-то додумывал, где-то приукрасил, иное само по себе звучало потешно – развлекал всяко даму. Все получалось отлично, диалог шел плавно, словно знакомы не первый год. Поболтали они минут двадцать, да пролетели они, как за пару секунд. Совсем не заметив, услышали аплодисменты – коллега вышел на сцену. Так ничего и не заказав, оба умолкли – простой этикет. Слушать, как вздыхают, умиляются, да лестные слова молвят иному, Нилу вовсе не хотелось. Вероятно, без лишнего понятно почему. Он мысленно выдвинул предположение, что позднее Шофранка за другим артистом увяжется. Подобного допустить никак нельзя. Пришлось пошевелить мозгами. Если уж внимание толпы снова невозможно получить, одного человека – вполне реально.

Внимательно слушал, замечал, как с распростертыми руками исполнитель делится воспоминанием о былом.

Сидеть молча, отбросив все негодования, оказалось сложно. Хотелось высказаться, что в ноты вышедший не попадает, осанку держит непрямо, а взгляд притуплен. Быть может, старался Нил убедиться в собственной уникальности, а, возможно, сильно в юношестве затюкали, что ныне любой косяк замечал. Тогда твердили, мол, горбиться будешь – палку к спине приколотим, а тот, молодой и глупый, до определенного срока велся. Еще ужасней были другие байки. С жутью на сердце приходили слова матери, что если себя правильно не поставит – в цирке уродов будет выступать. От части, посему столь требовательно относился к собственному эго, ходил по струнке, за кою уже никто не дёргал. Всплывал и день, когда на очередном концерте, лет эдак в двенадцать, юнец на нервах расплакался – родители решили проучить, искоренить подобное поведение – в дело пошли розги. Кажется, вслед за тем жестоким воспитанием и начались проблемы с хромотой.

В подобных воспоминаниях он мог долго плавать, но тогда было вовсе не время тем заниматься. О страницах из жизни, на которых маленький растерянный мальчик учится жить с костылем, больно не любил думать. Врачи разводили руками, отец посмеивался, что симулирует, а проблема оставалась неизменна. Конечный вердикт – нервы. Разумеется, думалось его семье, все это – бред сивой кобылы. Только нынче уж ничего не поделаешь – сын ждал излечения как манны небесной, а оно все не приходило. Стоит взять во внимание и то, что не к каждой болезни в ту пору имелся должный подход.

Иногда окунаться в минувшее полезно. На сцене выступать с тростью совершенно неприемлемо, уж если стоять может. Как мы помним, в гримерку за ней сходить не успел. Дабы не гибнуть в огне скуки, перестать трепать себе нервы – дамочка не убежит, пока слушает, а вот если общение их зайдет дальше, всяко опора нужна. Пролепетав на ушко что-то нежно, поднялся. Ее взгляд все так же был устремлен к сцене, посему волноваться о том, как нелепо перемещается Собакин, не стоило. Тем не менее, он это сделал, не смотря и на то, что освещение в зале оставалось приглушенным.

Отсутствовал недолго, забрал портсигар, палочку и пару иных личных вещей. Никакого лишнего груза. Обратно возвращался почти сияя. Мог бы, шел в вприпрыжку. Только вот, в поле зрения, рядом с его «фройляйн» оказался высокий мужчина. Он был тяжелым, с крупной фигурой и таким же носом. Молодые переговаривались, посмеивалась. Что не удивительно, музыкант постарался скорее обозначить свое место и намерения по отношению к Шофранке. Незнакомец встретил грубо: молча кивнул, одарил недружелюбным взглядом. Сама же девушка, как и прежде, оставалась навеселе.

– Нил Тимофеевич, знакомьтесь, братец мой, Арсен Кхмалович! – через неприязнь, пожали друг другу руки, тем не менее, второй уступил сидячее место. Далее девушка выразилась на цыганском языке, обращаясь к родственнику, потом вновь перешла на русский. – Глянь, хороший человек, – и вновь от ямочек на щеках ее, нечто теплое озарилось в душе Собакина.

– Кстати спрошу, – и сам Нил непринужденно улыбнулся, искренне и чисто, – а вы надолго здесь? – двусмысленно прозвучало.

– Где? – басил Арсен Кхмалович, видать принял за личную неприязнь.