Черно-белый танец
Шрифт:
– Боюсь, что… – вздохнул Арсений. Он обернулся к ней от темного окна. – Боюсь, что он написал правду. Слишком уж… Слишком уж все сходится. Совпадает с тем, что ты мне сказала. Про твою мать и Эжена. И их связь.
Она вытерла слезы. Сейчас ей было совершенно все равно, как она выглядит.
– И что… – начала Настя. – Что ты собираешься с этим делать?
Она смотрела на него снизу вверх, одновременно с испугом и надеждой.
Тетрадка лежала на кухонном столе.
Арсений не ответил. Взял со стола тетрадь. Порвал ее вдоль. Смял один
Схватил коробок спичек.
Поджог с угла вторую часть тетрадки. Подождал, пока она занялась.
Через пару мгновений она запылала, обжигая ему руки. Арсений кинул ее в мойку. Занялась вся тетрадь. Высоко взметнулось пламя.
Арсений не проронил ни слова, пока догорал дневник убийцы.
– Все, – пробормотал он. – Нет больше никакого «чистосердечного признания».
Непонятно почему, но Настя вдруг почувствовала невероятное облегчение. Будто бы тетрадка была вредным и страшным грызуном, разносчиком чумы – а Арсений уничтожил его.
– А что шофер? – со страхом спросила Настя. – Он… – Ей почему-то вдруг показалось, что с убийцей Арсений поступил, как с тетрадкой: раздавил, уничтожил, сжег его: – Он… Он жив?
– Живой он, живой…
– И ты его не… – Она хотела произнести «не убил», но язык не послушался, не выговорил это слово.
Настя поняла, что ей хотелось бы, чтобы шофер умер – но сама не понимала, чего она больше хотела: отомстить за деда с бабушкой – или того, чтобы он замолчал навеки. Чтобы никто не узнал о ее матери и о позоре их семьи.
– Нет, – твердо сказал Арсений. – Он жив. Но он сам себя покарал. Он превратился в сумасшедшую скотину. Жаль о такого руки марать.
– И ты просто ушел оттуда? – недоверчиво спросила она.
– Да. Мы с его женой затащили его в дом. А потом… Потом я развязал ему руки. Он так и не очнулся… Его жена собрала вещички. И мы вместе с ней поехали на станцию. Она решила вернуться домой. Оставила его одного. Наконец-то.
– А если он… – начала спрашивать Настя, но осеклась.
Арсений понял ее мысль, подхватил:
– Что – «если он»? Пойдет в милицию? Решит все рассказать?
Настя испуганно кивнула.
– Ему никто не поверит. Видела бы ты его!… Он полный псих. К тому же – если человек спасал себя, и прятался четыре года – он и дальше будет жалеть свою шкуру. – Сеня категорически покачал головой: – Не пойдет он ни в какую милицию.
– И ты?… – вглядываясь в бледное лицо Арсения, спросила Настя. – Ты не станешь мстить?… Никому?…
– Кому мне мстить? – криво усмехнулся Арсений. – Твоей матери? Но это же твоя мать… И бабушка моего сына. Уж я-то… Я точно никогда никому ничего не скажу. Никогда.
И тут с Настей случилась настоящая истерика.
Мрак за окнами казался ей в тот момент продолжением мрака, царящего в ее душе. И чудилось, что теперь так бесприютно-черно будет всегда. И никогда не наступит рассвет. Никогда не взойдет солнце.
Она слишком многое перенесла за сегодняшний день.
Весь ее мир – пусть несовершенный, но удобный, комфортный – разлетелся на осколки. Она столько лет приспосабливалась к нему, выстраивала его под себя, пользовалась им, а теперь…
Теперь вся ее жизнь, казалось, взорвалась – и погребла ее под лавиной черных обломков. Близкие для нее люди, и формально, и по крови – Эжен, мать – оказались мерзавцами, предателями, убийцами… Это было настолько страшно и гадко, как если бы они оба, и Эжен, и мать, в одночасье превратились в мерзких, скользких, отвратительных тварей.
И еще: несмотря на то, что она выкрикивала, что не верит, не может поверить, что главной преступницей оказалась ее мать – в глубине души она понимала: именно мать могла совершить это убийство. Самое страшное из существующих преступлений – убийство собственных матери и отца.
Именно она – могла: ровная, спокойная, не знающая жалости ни к кому, кроме себя. Не сострадающая никому, кроме себя.
У матери – каким-то чутьем понимала Настя – наверное, могла бы дрогнуть рука, когда бы ей пришлось убивать родителей – самой… Вот тогда бы она, пожалуй, отступилась. Но, наверное, отступилась бы не из-за любви или жалости. Отступилась бы из-за врожденной брезгливости. Из-за страха испытать слишком сильные эмоции. Перепачкаться в крови…
А убить чужими руками… Составить заговор… Найти исполнителя… Придумать ему алиби и навести милицию на ложный след… И подставить другого человека – ненавистного зятя, Арсения… Все это мать, настоящая Мария Медичи, вполне могла исполнить…
И она – исполнила.
В этом у Насти теперь не было никаких сомнений.
Оттого, что Настя сразу поверила в вину матери – и не только потому, что неоспоримыми и безоговорочными оказались доказательства, добытые Сеней – но и оттого, что она слишком хорошо знала материн характер – на сердце у Насти стало еще тоскливей, еще горше.
И Настя расплакалась – беззвучными, злыми рыданиями. Все ее тело содрогалось.
Но рядом был Арсений. И он легонько, ласково держал ее за плечи. И шептал что-то бессвязно-утешающее, и она чувствовала теплоту его рук – и в глубине души понимала, что горе ее глубоко, но все-таки не беспросветно. Что у нее есть он, Сеня. И есть сыночек, спящий сейчас в соседней комнате, и эти два человека – рядом, и они всегда будут с ней, и не дадут ее жизни превратиться в полный мрак.
И где-то, в самой глубине души она ощущала тепло – словно там нарождалось новое солнце: еще не вставшее над горизонтом, но обещавшее рано или поздно взойти – и расцветить новыми яркими красками всю ее жизнь.
Эпилог
Николенька опередил швейцара – сам распахнул перед Настей дверь. И гардеробщика отогнал: лично помог маме снять пальто. «Моя кровь! – гордо подумала Настя. – Порода!»