Чернильный орешек

Хэррод-Иглз Синтия

– Это была не моя идея, а родителей моего мужа, – быстро ответила Нелл. – Я и не надеялась, что буду жить здесь так же, как жила дома.

Миссис Колберт одобрительно кивнула.

– Я рада, что вы понимаете это… значит, потрясение у вас будет не таким сильным. А теперь об опасностях, да? В особенности запомните: запирайте весь свой скот на ночь, а зимой держите у самого дома, потому что волков тут плодится все больше, и они такие же наглые, как и двуногие разбойники. А индейцы… никогда не доверяйте индейцам.

– А я слышала, что индейцы в этой части света дружелюбны, разве нет? – в замешательстве спросила Нелл.

Рот миссис Колберт вытянулся в зловещую линию.

– Никогда не доверяйте индейцам, – повторила она. –

Тогда, еще в двадцать втором году, мы тоже думали, что они дружелюбны. Мы прожили в мире и согласии с ними несколько лет и даже принялись обращать их в христианство, а потом однажды без всякого предупреждения они на нас напали. Вырезали почти четыре сотни наших людей и еще столько же умерли потом от голода, потому что мы не смогли даже выйти из домов, чтобы собрать урожай. Я не стану рассказывать вам о том, чего я тогда навидалась, деточка, а не то вас по ночам будут мучить кошмары. Я только вот что вам скажу: никто и никогда не в силах распознать, что может взбрести на ум индейцу. Если вы увидите его достаточно близко от себя, чтобы выстрелить, то сразу стреляйте. И не медлите, не трудитесь задавать ему вопросы. Нелл была потрясена, но от замечаний удержалась. Не в ее нраве было судить поступки других. Но рассказ миссис Колберт врезался ей в память, и Морлэнд казался ей теперь бесконечно далеким, словно его и вовсе не было.

Эдмунд отнюдь не испытывал восторга, когда в начале 1643 года в Йорк вернулся Фрэнсис в компании шестерых мужчин с Лисьего Холма, поскольку он стал офицером личного полка герцога Ньюкасла [40] , набранного в приграничных районах, людей которого любовно называли «барашками» Ньюкасла из-за их форменных камзолов, сшитых из белой неокрашенной шерстяной пряжи. Когда Фрэнсис заявился в Морлэнд, Эдмунд принял его холодно. Но сам Фрэнсис поначалу и не заметил этого, поскольку его отец всегда был сдержан в проявлении чувств, а Фрэнсис со своим легким нравом считал привязанность и одобрение со стороны родителя вещами, не требующими наглядных подтверждений.

40

Ньюкасл, Уильям Кавендиш (1592—1676) – герцог, в годы гражданской войны фактически руководил войсками короля на севере страны. После разгрома королевских войск на Марстонской пустоши в июле 1644 года (это сражение подробно будет описано ниже) бежал во Францию

И к тому же все остальные члены семейства встретили Фрэнсиса весьма тепло. Анна повисла у него на руке, глядя на него с восхищением. Он всегда был ее любимцем, поскольку ближе всех остальных был к ней по возрасту и уделял ей внимание в ту пору, когда прочие мальчишки игнорировали ее, считая досадной помехой. Гетта и Мэри-Эстер устроились рядом с Фрэнсисом со своей работой – в военное время беспрестанное шитье, казалось, еще больше, чем когда-либо, стало уделом женщин – и расспрашивали его с весьма лестным интересом. А Ральф и Эдуард внимательно изучали его саблю и пистолет, флягу для воды и шпоры, молча сражаясь за табуретом Фрэнсиса за право первым примерить его шляпу.

Когда Эдмунд получил возможность спокойно поговорить с сыном, он холодно произнес:

– Я отправил тебя в Лисий Холм, чтобы ты защищал его. Если бы я желал видеть тебя здесь, в Йорке, я бы вовсе не стал отсылать тебя из дома.

Фрэнсис обаятельно улыбнулся. Внешне он очень был похож на Кита, только с более мягкими чертами лица, да и по всему истинный Морлэнд: темные волосы, синие глаза, которые слегка косили из-за высоких скул, придавая ему до странного кошачий облик.

– Разумеется, сэр, – почтительно ответил он. – Но когда милорд Ньюкасл явился вербовать новобранцев, а кое-кто из людей заявил ему вот это же самое, что, мол, они нужны дома, чтобы защищать

собственные стены, он им и говорит: «Защищать от кого?» А когда они ему ответили, что от врага, он сказал: «Да вы что, ребята, ведь самое лучшее место бить врага – это поле битвы, а единственный путь попасть на битву – это вступить в армию». Так что, конечно, после этого нам пришлось пойти.

– Пришлось? – переспросил Эдмунд. Фрэнсис, не заметив тона его голоса, продолжал:

– Он прав, разумеется: случается так, что человек должен идти навстречу опасности, а не сидеть дома и дожидаться ее. Даже Арабелла в конце концов поняла это.

– Она очень расстроилась, узнав, что ты уходишь? – спросила Мэри-Эстер.

– Фрэнсис женился на своей кузине Арабелле Морлэнд всего несколько месяцев назад.

– Поначалу, конечно, но спустя некоторое время она привыкла к моему отсутствию, поскольку, видишь ли, почувствовала себя хозяйкой. А кроме того, счастливая судьба помогла нам поднять ей настроение: я вот все приберегаю эту новость, Отец, мадам, Арабелла ждет ребенка!

– О, Фрэнсис, вот уж действительно превосходная новость! Но как же для нее печально, что тебе придется быть вдалеке от дома, – заметила Мэри-Эстер.

– Да, – беззаботно ответил Фрэнсис, – но к тому времени, как родится младенец, я надеюсь вернуться. Эта война не может продлиться дольше. К сбору урожая с ней будет покончено.

Эдмунд встал.

– Сомневаюсь, что даже твое присутствие в армии ускорит завершение войны к этому сроку, – гневно произнес он. – Я крайне возмущен тем, что ты добровольно идешь сражаться. Твое место дома, в имении, которое я доверил тебе. Если бы я знал, сколь низко ты ценишь этот дар, я бы распорядился им более осмотрительно.

Фрэнсис в изумлении уставился на отца.

– Сэр, – запротестовал он, – вы просто не понимаете…

– Я отлично все понимаю. Я отправил тебя в Лисий Холм, потому что ему угрожала опасность, и я считал твое присутствие там необходимым для его защиты. А ты бросил его на попечение беременной женщины и нескольких слуг! Следовательно, я вынужден считать, что либо ты сомневаешься в правильности моего суждения, либо тебе совершенно безразличен мой дар.

Фрэнсис побагровел от гнева и страдания.

– Нет, сэр, ни то и ни другое, – страстно ответил он. – Я полагал, что войдя в лета, я вправе иметь собственное мнение о том, в чем более всего состоит мой долг.

– И ты еще смеешь говорить мне о долге?! Да разве ты не знаешь, что первый долг сына – повиноваться своему отцу? Все, чем ты владеешь, ты получил из моих рук! А может быть, ты замыслил проложить себе в этом мире иной путь, поскольку ты так крепко полагаешься на свое суждение и так мало – на мое?

Фрэнсис уже готов был выпалить не менее резкий и гневный ответ, но тут его внимание отвлекли какое-то неожиданное движение и возглас. Гетта вонзила иголку себе в палец и вскочила на ноги, держа руку далеко на отлете, чтобы не закапать кровью свое шитье. Со стороны это выглядело ничтожнейшей случайностью, но когда Фрэнсис взглянул на нее, она перехватила его взор и с мольбой в глазах покачала головой. Никто не заметил этого жеста, кроме него, и потому Фрэнсис, прикусив губу, лишь пробормотал негромко:

– Нет, сэр. Эдмунд отвернулся.

– Я еще поговорю, с тобой попозже. Не возвращайся в Йорк, пока не повидаешься со мной… возможно, у меня будут кое-какие поручения для тебя в городе.

С этим он и оставил их. После недолгого молчания Мэри-Эстер мягко сказала:

– Фрэнсис, ты поступил нехорошо.

– Он обвинил меня в неблагодарности, – сердито пробурчал Фрэнсис.

Мэри-Эстер покачала головой.

– А в чем ты едва не обвинил его? В измене? Я же видела, что эти слова уже трепетали у тебя на губах. И если бы Гетта тебя не остановила, ты бы высказал ему свои взгляды на долг мужчины перед его королем, – она посмотрела на Гетту, сосавшую палец. – Бедный мой ягненочек… больно?