Черная Салли

Кальма Н.

Он впился глазами в сына. Остальные молча наблюдали эту сцену. Оуэн слабо усмехнулся:

— Иду, отец. Иду, потому что, даже если мы погибнем, это тоже принесет пользу. Платой за свободу всегда была чья-нибудь жизнь. Пусть это будет наша жизнь. Я не боюсь.

Лицо капитана разгладилось, он ласково поглядел на сына, потом обратился к мулату, все еще стоявшему у двери:

— Бэнбоу, чего вы ждете?

— Я жду, капитан… — пробормотал Джим. Но в этот момент щеколда задвигалась, и в кухню вбежала маленькая черная девочка. Ее вязаный синий колпачок сполз на затылок, на крохотной пуговке носа

блестела дождевая капля.

— Папа! — закричала она тоненьким голоском. — Я так и знала, что ты здесь, папа!

И Салли повисла на шее Джима Бэнбоу. Вслед за девочкой показались две закутанные женские фигуры. В одной из них всякий без труда узнал бы нашу старую знакомую Джен. Другая была пожилая бледная женщина с гладко зачесанными седыми волосами. Пока Джен шепотом беседовала с мужем, капитан Браун подошел к пожилой женщине и взял ее за руку.

— Есть новости, Мэри, — сказал он мягко: — сегодня ночью мы выступаем.

Мэри Браун не вздрогнула, не растерялась. Она была истинной подругой капитана.

— Уже? — сказала она тихим глуховатым голосом. — Что вам приготовить в дорогу?

— Дай нам все то, что я приготовил в кладовой, — сказал Браун. — Там лежат теплые носки дня бойцов, сумки, фляги, как в Канзасе, помнишь?

Он поглядел на Джима Бэнбоу. Мулат со своей семьей представлял чудесную группу: Салли сидела на плече отца и ерошила его курчавые волосы, Джен держала руку мужа и смотрела на пего не отрываясь, как будто хотела навсегда запомнить быстрые глаза, сверкающую улыбку и апельсиновые щеки Джима.

— Салли, а про меня ты забыла?

Браун протянул руки, и Салли, спрыгнув с плеч отца, взгромоздилась на колени капитана. Очевидно, это было для нее очень привычное место.

Капитан погладил ее по голове.

— Дети — наше утешение, — сказал он тихо: — без них дом мой пуст, а сердце сиро. — Он мельком взглянул на темь за окном. — Однако, Бэнбоу, надо торопиться…

— Иду, капитан, простите! — Джим Бэнбоу в последний раз поцеловал жену. — Береги девочку, — шепнул он ей, на минуту прижал к себе Салли и выбежал из кухни во мрак и холод осенней ночи. — В полночь на Потомакском мосту! — раздался его приглушенный голос.

НОЧЬ НА 16 ОКТЯБРЯ 1859 ГОДА

К ночи дождь усилился. Горы были закрыты дождевой пеленой. Ветер трепал на деревьях последние мокрые листья.

Потомак вздулся, острые бестолковые волны ходили по реке. Привязанная у берега лодка беспрестанно кланялась воде.

Наполеон насилу вывел из конюшни пару мулов: животные упирались, им не хотелось выходить из теплого стойла. Ноги их сейчас же начали разъезжаться в жидкой размазне, покрывавшей дорогу.

По двору фермы скользили, качаясь в невидимых руках, фонари. Это люди Брауна готовились к походу. В плетеный возок под брезент складывались мотыги, ломы, большие лопаты. Ружей и револьверов было мало, и до взятия арсенала приходилось дорожить всем, что могло служить оружием. Люди работали быстро и молча, почти не обращая внимания на дождь, только глухой Наполеон вдруг обнаружил неожиданную веселость. Запрягая мулов, он заорал во все горло песню:

Ботинки черной кожи У

негра на ногах, Перчатки черной кожи У негра на руках. Но кровь чернеть не может — Она у всех одна…

Чья-то мокрая рука зажала ему рот.

— Обалдел, глухой черт! — свирепо сказал Гоу, совсем невидимый под плащом с капюшоном. — Разбудишь всех своей глоткой. Еще прибегут сюда с Большой Запруды…

— А, это ты, Гоу? — Глухой поднес к его лицу фонарь и засмеялся. — Хороша песня? Сегодня радость, Гоу! Свобода, Гоу!

Гоу погрозил ему кулаком:

— Нельзя петь, понимаешь? Ты нас подведешь.

Глухой кивнул:

— Понимаю. Кулаками не воюют. Нет, Гоу, я возьму лом. Или лопату. Лопата тоже бьет.

Гоу с отчаянием плюнул:

— Тьфу, глухарь проклятый! Как только капитан с ним разговаривает! — Он махнул рукой и растворился в темноте. Слышны были только хлюпающие по грязи шаги.

Гоу вошел в дом. У очага на стуле с высокой спинкой сидел Джон Браун. На коленях у него лежала раскрытая книга. Но он не читал. Глаза капитана были устремлены на огонь. Что грезилось ему в эту минуту? Свободная горная республика и весело играющие, счастливые негритянские дети? Или старая, оставленная в Огайо ферма? Или старший сын, убитый в Канзасе рабовладельцами?

Гоу на цыпочках прошел к столу. Мэри Браун вместе с Джен разливала по флягам виски для бойцов. В такую холодную ночь это было необходимо. Салли, все в том же вязаном колпачке, закутанная в обрывок одеяла, стояла у самого порога. Когда Гоу открыл дверь, она проворно шмыгнула в сени.

— Ты куда, непоседа? — удивленно спросил Гоу.

— Я… поглядеть… как запрягают Рыжего, — ответила девочка.

Рыжий был ее любимый старый мул.

Джен не обратила внимания на уход девочки. Глаза ее то и дело наливались слезами. Но пример жены капитана заставлял ее сдерживаться. Матушка Браун аккуратно завинчивала пробки на флягах. Лоб ее был нахмурен, но глаза сухи.

— Джон, я положу тебе и мальчикам по чистой рубашке… на всякий случай, — сказала она. — Вот здесь, в мешке, будут носовые платки…

— Хорошо, Мэри, спасибо, — рассеянно отвечал капитан. — Поди сюда, Мэри, я хочу тебе кое-что сказать.

Матушка Браун подошла к мужу. Ее черное платье зашелестело; она накинула на плечи теплую шаль и слегка поежилась.

— Мэри, — капитан взял ее за руку, — если мы… не скоро вернемся, возвращайся на нашу старую ферму. Пусть с тобой поедут Джен и девочка — они тебе не дадут скучать. Я оставил у старика Дэвиса немного денег для тебя. Возьми их, купи корову, тебе Дэвис посоветует, какую выбрать. Почини изгородь…

— Джон, — Мэри Браун слегка пошатнулась, плечи ее дрогнули, — Джон, мы столько лет прожили вместе…

Капитан провел рукой по ее старой, седой голове.

— Да, Мэри, и мы никогда не боялись глядеть смерти в глаза…

Гоу, отвернувшись к окну, пыхтел трубкой. Джен молча глотала слезы.

Мешки были уже связаны. В дверь просунулось оживленное лицо Оливера:

— Отец, все готово. Мы ждем тебя.

— Хорошо. — Джон Браун быстро встал с места. — Идите проститесь с матерью.