Черная роза
Шрифт:
— Какой кошмар! — со слезами вскричала Доминик.
— Самое ужасное — что наутро, отдавая меня, еле живую, моему мужу, комендант сказал ему: «Твоя женушка сопротивлялась, и пришлось наставить ей синяков. А почему? Потому что она уже давно не девушка. И не хотела, чтобы я об этом узнал.»
И началась моя замужняя жизнь. Лесник был человек молчаливый да угрюмый, но я ему вроде как пришлась по душе, пока он за мной как за своей невестой ухаживал. А, услышав обо мне такое от барона, муж, конечно, переменился. Он привел меня в эту избушку… и два года я с ним тут прожила, ласкового слова не слыша. Доброго взгляда не видя. Он по целым дням в лесу пропадал. Придет под вечер — весь грязный, потный, голодный, — и на еду набросится. А после еды — на меня. Быстро
Доминик, как ни потряс ее рассказ Терезы, чуть не улыбнулась. Чтобы Робер поднял на нее руку? Трудно было даже представить себе такое!
— Нет. Конечно, нет!
— А мой меня лупил. И за волосы таскал. Всякое бывало. Злой он очень был. А деться мне было некуда, и он был мой муж, и я терпела. Но однажды, после сильной бури, зимой, Тьерри пошел в лес. И на него упало большое дерево. Придавило ему ноги. Я не могла найти его. Я бросилась в замок, подняла людей… Нашли его только через два дня, когда он уже замерзал. Принесли в Шинон. Но он не выжил. Так я стала вдовой.
— Я вернулась в эту избушку, — продолжила Тереза. — И прожила здесь одна целый год. Изредка наведывалась в Шинон. Но возвращаться туда, хоть и к людям, мне не хотелось. Ведь проклятый дю Буа со своими сыном и племянником были все еще там. Я ежедневно молилась, чтобы все они втроем отправились на тот свет. Может, это и грех. Но уж такая я. Простить и забыть я не могла. И вот однажды прихожу я в Шинон, — а мне говорят: Тереза! Сын и племянник нашего барона, и твой отчим, и еще много людей из гарнизона погибли. А что случилось? — я спрашиваю, — нападение какое? Может, война с кем-нибудь? — а мне отвечают: — Нет, не война. Один человек четверть гарнизона Шинона на тот свет отправил. Еще четверть — изувеченная. И твоя помощь раненым очень нужна.
И я осталась в замке. Ухаживала за ранеными. Я не верила, что это мог сделать один человек. Но все солдаты твердили одно и то же, — их покалечил какой-то страшный и могучий незнакомец. Такой высокий и сильный, что они называли его великаном. Я слушала — и содрогалась от страха. И остальные женщины в замке тоже. Одно меня радовало — двух моих обидчиков не стало!
Вскоре в Шинон приехал сам король. И его величество сделал мне подарок — да, хоть я и простая деревенская женщина, и он меня в жизни не видел и обо мне не слыхивал, а он меня облагодетельствовал, Мари! Он велел повесить барона дю Буа. И я видела, как его вздергивают на крепостной стене. И радовалась этому! Затем приехала наша королева. А затем в Шинон прибыл новый комендант, мессир Лавуа, с новым гарнизоном, а их величества уехали.
— Я видела мессира Лавуа, — сказала Дом. — Он показался мне человеком честным и порядочным.
— Так оно и есть, Мари! Новый комендант очень хороший человек. Он пришел как-то раз на кухню — я все еще жила в замке — и сказал, что надо пойти в комнату к монсеньору и перестелить ему постель… Да, Мари! Я забыла… Тот человек, который изрубил пол-гарнизона, — его все называли монсеньором. Он все то время, что я ухаживала за ранеными, находился в Шиноне. Но нам, простым женщинам, конечно, ничего не говорили. И мы не знали, где он и что с ним. Когда служанки услышали, что надо подняться в комнату к этому ужасному великану, — все, кроме меня, подняли вой и плач, так что мессир Лавуа даже растерялся. Он прикрикнул на них. Сказал, что монсеньор совсем не чудовище о трех головах, и что бояться его нечего. Он посмотрел на меня и спросил, кто я и как меня зовут. Я ответила. Комендант произнес: «Тереза! Ты одна здесь не трясешься от страха. Я вижу, что ты смелая и рассудительная женщина, и ты пойдешь со мной к монсеньору.» И я пошла за ним.
Комната монсеньора была на втором этаже. Я вошла туда, стараясь казаться спокойной, хотя сердце у меня ушло в пятки, а ноги подкашивались. Я была уверена, что увижу великана, огромного, как гора, со свирепым злобным лицом, с кулачищами
Но около окна стоял вовсе не великан, а просто мужчина, очень высокий, конечно. Он оглянулся, — и я увидела, что он очень изможденный, бледный и худой. У него были длинные немного вьющиеся черные волосы и бородка с проседью. И очень красивые серые глаза, с такими длинными ресницами, каким иная девушка бы позавидовала. «Вот, — сказал ему комендант, — монсеньор, я привел к вам служанку. Она перестелит вам постель.» «Благодарю вас, мессир Лавуа», — ответил монсеньор. Голос у него был тоже совсем не такой, как я ожидала, — тихий и такой глубокий. Он просто проникал в самое сердце. И комендант вышел, и мы остались в комнате вдвоем.
Пока я занималась кроватью, он все стоял у окна, и я чувствовала, что он не сводит с меня глаз. А я почему-то боялась даже посмотреть в его сторону. Потом он спросил, как меня зовут, и есть ли у меня семья. Я ответила. И вдруг он заговорил со мной по-окситански… Сказал, что понял, откуда я, по моему выговору. Как это было приятно, Мари, — услышать после стольких лет родную речь! Мою боязнь как рукой сняло. Мы разговаривали. Я уже не помню, о чем. Но теперь я прямо глядела ему в лицо. И видела, какое оно у него доброе и ласковое. А потом монсеньор пошатнулся… и я поняла, что он устал, и ему трудно стоять. Я сказала, что помогу ему дойти до постели и лечь. А он не хотел принять мою помощь, хотя лицо у него стало совсем белое. И тогда я подошла к нему и, не обращая внимания на его протесты, повела его, поддерживая, к кровати. И вдруг его рука обвила мою талию. Голова почти склонилась на мое плечо, и его быстрое горячее дыхание обожгло мою шею. Я опять испугалась… Ты понимаешь, Мари, о чем я подумала. Ведь мы были в спальне вдвоем. Но ничего не случилось. Мы дошли до постели, и монсеньор лег на нее, поблагодарив меня за помощь.
Я спустилась обратно на кухню, и служанки окружили меня с расспросами — какой монсеньор на вид? И так ли он ужасен, как о нем говорят? Я сказала им, что он совсем не страшный… Но они мне не поверили.
Я собиралась накануне уходить из Шинона обратно в лес, в свою избушку. Но почему-то теперь медлила. На следующий день я несколько раз, как бы случайно, прошла по коридору мимо комнаты монсеньора. Все хотела опять увидеть его… И вот, вечером, я услышала из-за его двери, как зазвенели струны. Я догадалась, что это он играет. Я замерла перед дверью.
И вдруг она открылась, и он появился на пороге с лютней в руках, словно почувствовал, что я стою здесь, в коридоре. «Отчего ты стоишь в коридоре, Тереза? — спросил он. — Войди.» Я вошла. Нет — ноги сами понесли меня… помимо моей воли. «Ты услышала мою лютню? — спросил монсеньор. — Ты любишь музыку?» Я не могла говорить, и только кивнула. «Сядь сюда, на стул. Хочешь, я тебе спою?» «Да», — едва слышно ответила я. Он подошел к подоконнику и сел на него, — я видела, что ему сегодня гораздо лучше. И он запел. По-окситански… Ах, Мари! С чем это можно было сравнить? Я слушала его, и сердце мое замирало от восторга, а слезы так и катились из глаз!..
Доминик кивнула. Да, она хорошо помнила, как пел Робер в музыкальной комнате у королевы. Его голос мог свести с ума…
— Я не знаю, сколько времени прошло, — продолжала Тереза. — Я была как околдована. Потом монсеньор положил лютню и подошел ко мне. «Тебе понравилось? — спросил он. «О, монсеньор!.. Никогда в жизни я не слышала ничего чудесней!» — воскликнула я. «Ты даже плакала. Ты умеешь тонко чувствовать, хотя ты и простая крестьянка», — сказал он, улыбнувшись, приподнимая мой подбородок длинными худыми пальцами и заглядывая мне в лицо своими необыкновенными серыми глазами. Он был так близко… И меня неудержимо потянуло дотронуться до его впалой щеки… Коснуться пальцами его улыбающегося рта… Прижать к себе его черноволосую голову… Я даже задрожала от этого странного желания, охватившего меня целиком.