Черная роза

Крымская Диана

— Хорошо, мадам. — Сказал он. — Я не буду спрашивать больше, как вы вошли в мой дворец. И я верю… почти… что вы — моя жена. Но снимите же капюшон. И ваш плащ, чтобы я мог окончательно удостовериться, что вы не лжете!

Доминик подняла руку — и откинула капюшон.

Де Немюр отпрянул в изумлении. На лице ее была белая маска. — Что это значит? — спросил он. — Вы в маске!.. Почему? — Но и вы носили маску, монсеньор, — вы помните? — когда я выходила за вас. Теперь и я решила прибегнуть к небольшому маскараду. Я буду лишь в маске, —

но все остальное я вам покажу. Вы ВСЕ увидите, ваша светлость. Вот мои волосы… Вы узнаете их?..

Дом тряхнула головой, и волосы ее, не убранные под сетку и не заплетенные в косы, рассыпались по плечам и груди. Герцог встал на колени на постели и, забыв о своей наготе, потянулся и с каким-то благоговейным восхищением приподнял и поднес к лицу тяжелую темно-рыжую прядь.

Да… это были ЕЕ кудри. Кудри Мари-Флоранс… и Доминик. Такого необыкновенного оттенка волос он не встречал больше ни у одной женщины, кроме двух сестер, дочерей графа Руссильона. А их мягкость… Шелковистость… Как сказал Робер когда-то своему другу де Парди — в них хочется зарыться лицом!

Де Немюр всматривался в лицо женщины. Да, белая как алебастр кожа… И бездонные синие, как васильки, глаза. Она не отвела их и ответила ему прямым, хотя и напряженным, взглядом. Черт побери! Если бы не эта маска…

— Снимите маску, — хриплым голосом потребовал он. — Я хочу видеть ваше лицо!

Она отступила на шаг.

— Нет, монсеньор. Не просите меня об этом. И не требуйте… Я не могу. А, если вы будете настаивать, — я уйду. И вы меня больше не увидите.

— Я вам не позволю уйти! — Властно произнес он. — Вы пришли ко мне сами. Я вас не отпущу! Знаете что я сделаю? Я сорву с вас маску… И овладею вами!

Она вдруг улыбнулась — спокойно и бесстрашно, как будто Робер сказал что-то очень смешное и нелепое. Синие глаза сверкнули, как два сапфира, в прорезях маски.

— Монсеньор!.. Мы оба знаем, что вы никогда не сделаете этого.

— Почему?

— Потому что мой муж, герцог Черная Роза… и вы, Робер де Немюр… не способны причинить вред беззащитной женщине! — Она произнесла это, вскинув голову, с какой-то необыкновенной гордостью. Он сдался.

— Вы правы. Я не способен на это, — сказал он. — И я отпущу вас… Как только вы захотите уйти.

— Но я не хочу, — шепнула она. — Я хочу остаться здесь… с вами… — И этот шепот был так горяч… Наполнен такой любовью, что де Немюр не мог не откликнуться на него. Он задрожал. Волна желания набежала на него. Но он подавил ее усилием воли. Он все еще не верил этой женщине.

Доминик заметила его колебания. Боже, какой он упрямый!.. И неподдающийся! Верно сказал Очо — «как тысяча севильских ослов.»

— Монсеньор!.. Вы все еще не доверяете мне? Устройте любую проверку. Задавайте любые вопросы. Я отвечу на все, — лишь бы убедить вас!

Де Немюр задумался. Мог ли он проверить еще как-нибудь, Мари-Флоранс ли перед ним? Он видел свою супругу всего один раз — в момент знакомства с нею.

Но тогда они и тремя словами не обменялись. Он и голоса-то ее почти не слышал! А в капелле — она была в такой густой вуали, что под этой завесой могла находиться, в сущности, любая женщина. И во время венчания она отвечала священнику так тихо…

Было ли между ним, Робером, и Флоранс нечто такое, что объединяло лишь их? Что было известно лишь им двоим? И вдруг он вспомнил — те слова, которые он шепнул ей перед самым своим отъездом. Их слышать не мог никто… Кроме его супруги.

— Мадам, вы помните то, что я сказал вам, когда прощался с вами перед отъездом в Каркассон?

Конечно, Доминик помнила! Еще бы она забыла! Весь тот ужасный, — вернее, казавшийся ей тогда ужасным, — день врезался навсегда, во всех мельчайших деталях, в ее память.

— Если я произнесу те слова… Вы мне поверите? Поверите, что я — ваша жена?

— Да, поверю.

— Поклянитесь. И поклянитесь в том, что не снимете с меня маску.

— Клянусь. — Да, Робер чувствовал, что нашел правильное решение. Кольцо и документ можно было похитить у его жены. Она могла сама оставить их в Руссильоне, уходя в монастырь, так же как и Снежинку. Но те слова… Вряд ли Флоранс повторила их кому-нибудь!

— Вы наклонились ко мне, — медленно промолвила она, прикрыв глаза, ощущая, как воспоминание о своем венчании вновь охватывает ее. — Поцеловали мне руку… И шепнули: «Я вернусь, мадам, клянусь честью, и докажу вам, что я вовсе не тот монстр, каким все меня считают… Дождитесь меня!»

— Да. — Его голос дрогнул. — Я сказал именно это. Значит, вы… вы — Мари-Флоранс?

— Не нужно имен, монсеньор. Просто — ваша жена. Ваша супруга. Которая так долго ждала вас. И пришла к вам сама, чтобы стать ею по-настоящему.

Доминик глубоко вздохнула. Теперь, когда он поклялся, все становилось гораздо легче. Кажется, она все-таки убедила его!

Девушка поставила свечу на пол и развязала шнурки белого плаща. Он упал сзади к ее ногам. И на ней осталась лишь грубая серая холщовая рубашка. Доминик потянула тесемки и плавными движениями, как купальщица, раздевающаяся перед заходом в воду, спустила рубашку вниз. До талии… Еще ниже… Когда холстина сползла до колен, девушка переступила длинными ногами, — и мешковина осталась лежать на темно-синем ковре.

Дом стояла нагая, но не прикрывалась руками. Де Немюр был ее муж, и ей нечего было стесняться его… Ведь и он был обнажен.

А он не сводил с нее глаз. Ловил каждое ее движение. Ибо тело, которое скрывалось под этой серой рубашкой, было самым прекрасным, самым обольстительным из всех виденных им женских тел. Устоять и не поддаться этому видению сладострастия мог только святой. А де Немюр не был святым. Доминик видела, как вздымается его грудь… Как горят его глаза… И, наконец, как растет и поднимается то, что, по рассказам мальчиков, и делает девушку женщиной, а невесту — женой.