Черная линия
Шрифт:
Марк прокашлялся. Она оглянулась через плечо и не выразила ни малейшего удивления.
— Ваше высочество, — сказал он по-французски, изогнувшись в смешном поклоне. — Я позволил себе… — Он кашлянул. — В общем, не знаю, помните ли вы меня… Я журналист. Меня зовут…
— Я вас помню.
Она повернулась к нему и прислонилась к парапету, держа руки за спиной.
— Вы обещали нам большую статью в «Фигаро магазин». А мы оказались в «Вуаля», к тому же со списком ежедневных расходов королевской семьи. Статья называлась
Она говорила по-французски превосходно, без малейшего акцента. Марк снова поклонился;
— Не надо на меня сердиться. Я…
— А что, разве похоже, что я на вас сержусь? Зачем вы вернулись? Еще одна статья о моей частной жизни?
Марк не ответил. Ванази была такой же, как в его воспоминаниях. Бесстрастные черты лица. Очень черные, чуть раскосые глаза. Серьезное, отстраненное выражение лица. Но в темных зрачках словно сверкают молнии — огненными всполохами между тучами. Пылкость, проявляющаяся в том, как она вздымает брови.
— Я занимаюсь расследованием по делу Жака Реверди, — сказал он, догадавшись, что следует идти к своей цели напрямик. — Вы свидетельствовали в его пользу на суде.
Она утвердительно кивнула. Ее лицо выражало все меньшее удивление. Марк продолжал:
— Я приехал из Малайзии, где его арестовали за убийство молодой женщины. Его виновность не вызывает ни малейших сомнений. И, как мне кажется, она не вызывала никаких сомнений и здесь, в Камбодже.
Она хранила молчание, рассеянно созерцая сад за спиной Марка. Он попытался ее спровоцировать:
— Если бы его не отпустили в 1997 году, та женщина, в Малайзии, осталась бы в живых.
Наконец она сделала несколько шагов вдоль балкона. Платье полностью закрывало ее ноги. Казалось, она плывет по мраморному полу.
— Вы ведь помните мою историю?
Вопрос не предполагал никакого ответа.
— Я все имела и все потеряла… — Она попыталась улыбнуться, ее рука легонько поглаживала балюстраду. — В каком-то смысле это сыграло хорошую роль. Я была принцессой, небесной танцовщицей, божественным созданием. Я знала, что такое королевские празднества, жизнь звезды. Потом я пережила изгнание. Грусть Пекина. Немыслимый режим Северной Кореи, где мой дядюшка снимал кино.
Марк припомнил эту поразительную деталь. Помимо политической власти, у принца Сианука была только одна страсть; кино. Он снимал фильмы, романтические мелодрамы, к участию в которых в приказном порядке привлекал своих министров, генералов, а также послов западных стран, чтобы те играли «иностранцев». Ванази продолжала:
— Я узнала, что такое убийственное безумие. Геноцид красных кхмеров. Меня тут не было, я не видела его, но я знала, что тут происходит. Исход. Голод. Каторжные работы. Младенцы, которых убивали штыками, мужчины и женщины, забитые палками, брошенные в болота. В 1979 году я вернулась в лагеря на тайской границе. Я хотела быть
Говорили, будто я вернулась, чтобы преподавать танцы, пробуждать умы, спасать нашу культуру. Это неправда: я вернулась просто для того, чтобы умереть среди своих. Нас было около миллиона, затерянных в джунглях, без помощи и без еды. Кого в то время интересовали кхмерские танцы?
Только позже, уже в девяностые годы, я вернулась в Камбоджу и занялась спасением нашей культуры, в частности, в Ангкоре. Жак работал с саперами.
Она сделала паузу, а потом заговорила мечтательным тоном:
— Он целыми вечерами рассказывал мне о дайвинге. О своих погружениях в морские глубины, о памяти кораллов, об уме морских млекопитающих. Его безумно интересовала архитектура храмов. Это был… редкий человек.
Марк вспомнил симметричные раны Перниллы Мозенсен. Угрей, заползавших в раны Линды Кройц. Как эта женщина могла быть настолько слепой?
Она сухо добавила:
— Мне оказалось достаточно прийти на процесс и рассказать все это, чтобы с него сняли все обвинения. Добавить мне нечего.
— Думаю, что чашу весов перетянуло главным образом ваше присутствие. Тот факт, что вы лично приехали, чтобы встать на его защиту,
— Не в этом дело. Обвинения рассып'aлось на глазах. Не было прямых доказательств. Пока существуют хоть какие-то сомнения, человека осудить нельзя.
— А теперь что вы об этом думаете?
Она взглянула в сторону бульвара. Доносившийся оттуда шум города усиливался:
— Я не могу представить, чтобы это сделал он.
— Ваше высочество, его поймали с поличным. Его задержали в Папане возле тела.
— Значит, он был не один.
Марк вздрогнул:
— Что?
— Есть другой человек.
Марк прислонился к колонне. Она подошла и заговорила громче:
— Некто, кто диктует ему его поступки. Или совершает их вместо него. Проклятая душа, обладающая полной властью над ним. И никто не разубедит меня в этом. Жак Реверди не может быть единственным виновным.
Марк словно онемел. Белый свет солнца внезапно померк, и синеватая молния высветила перед его мысленным взором доселе погруженные во мрак бездны. Он вспомнил, что Реверди всегда предпочитал говорить об убийце в третьем лице. А что, если «Он» действительно существовал?
Он снова подумал о великом отсутствующем во всей этой истории — об отце Реверди. А вдруг он еще жив? Вдруг он и был убийцей, как предполагала доктор Норман, но не убийцей, существующим только в воображении Жака, а самым что ни на есть настоящим?
Нет, к черту все гипотезы. Надо идти по намеченной дороге и следовать указаниям самого Реверди.
Ванази направилась в сад. Марк бросился за ней:
— Ваше высочество… последний вопрос
— Да?
— Вы знаете, почему Реверди интересуется бабочками?