Черная линия
Шрифт:
— Реверди изменил вкус этой крови. Он хотел, чтобы она была послаще, повкуснее…
— Ты хочешь сказать?..
— Ага, мы думаем, что он ее пил. Он вампир, man. Ненормальный, которому нравится сладкая кровь. В Папане его прервали, но я уверен, что это был не единственный случай, так что он попил достаточно. Когда рыбаки его поймали, он был в трансе. Казалось, он не врубался в происходящее. У Реверди бывают настоящие кризисы… превращения. Он становится монстром. Вампиром. Чудовищем из фильма
Марк сделал вид, что соглашается, но он в это не верил. Слишком грубо, слишком вульгарно. И какая связь с Дорогой Жизни? Он перешел к другому вопросу:
— Вы связывались с камбоджийскими властями, чтобы сравнить эти данные с данными о Линде Кройц?
Аланг положил ноги на стол.
— Разумеется. Я даже говорил с врачом, который делал тогда вскрытие. Он не так категоричен в отношении схемы расположения ран. Тело пострадало после пребывания в воде. Но кхмер согласен с нами по поводу надрезов. Наш заместитель Генерального прокурора, может быть, поедет в Пномпень.
Марк вспомнил о немецком адвокате и о еще двух предполагаемых жертвах в Таиланде. Если бы удалось найти их тела, на них, безусловно, обнаружился бы тот же рисунок. Автограф Реверди. Схема его безумия.
Он встал. В желудке ощущалось кислое жжение: он ничего не ел вот уже более двадцати часов.
— Я могу взять фотографии?
— Нет.
— Спасибо.
Аланг рассмеялся:
— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку, а? Я уже и так слишком много сказал.
Марк не ответил. Эксперт вздохнул, потом открыл ящик:
— Со стороны может сложиться впечатление, что я к тебе неравнодушен.
Он выложил на стол видеокассету:
— Подарок. Первое интервью Жака Реверди, когда его доставили в психбольницу в Ипохе. Начальница, которая там дежурила, моя подружка. Настоящая сенсация. Этого даже зампрокурора не видел.
Марк почувствовал, как пот на его лице высыхает. Он схватил кассету и спросил дрожащим голосом:
— Реверди… он говорит об убийстве?
— Он в состоянии шока. В трансе.
— Он говорит о нем или нет?
Марк повысил голос. Аланг скорчил небрежную гримасу:
— И да, и нет. Все очень странно.
— Что странно?
— Ты сам увидишь.
Марк перегнулся через стол:
— Я хочу знать твое мнение. Что там странного?
— Он говорит об убийстве, как будто он был его свидетелем, а не автором. Как будто он присутствовал при операции, а сам в ней не участвовал. Это еще страшнее, чем все остальное. Реверди кажется невинным. Невинным, пришедшим из глубины лет.
— Из глубины лет?
Впервые за все время в тоне Аланга не слышалось сарказма.
— Из глубины собственного детства.
36
— Как
Ответа нет.
— Как ваше имя?
Ответа нет.
— Как ваше имя?
— Жак… — После небольшого колебания: — Реверди.
Марку пришлось потрясти китайца-сотрудника отеля, чтобы получить видеомагнитофон. И теперь он смотрел самые последние кадры, запечатлевшие убийцу Перниллы Мозенсен. В нижней части экрана значилась дата: «11 февраля 2003 г.».
Дайвер, обритый наголо, в зеленой полотняной робе, сидел, прикованный к подлокотникам металлического кресла, у стола. Он говорил тягучим, медленным голосом, словно находился под воздействием медикаментов. Психиатр, невидимый на экране, задавал ему вопросы по-английски.
— Вы знаете, в каком преступлении вас обвиняют?
Ответа нет. Казалось, Реверди не слушает: изможденное лицо, сероватый оттенок кожи проступает даже сквозь загар, чуть отросшие волосы оттенка серого камня. Он сидел напряженный, выгнувшись на своем кресле, весь напрягшись. Оглушенный и в то же время натянутый, как тетива лука.
— В каком преступлении, Жак?
Марк пригнулся к экрану, чтобы лучше рассмотреть глаза Реверди, но съемка велась сверху. Да еще и запись скверного качества. Все, что он увидел — или решил, что увидел, — это расширенные зрачки, зафиксировавшиеся на воображаемой точке.
— Вас обвиняют в убийстве Перниллы Мозенсен.
Ныряльщик вытянул шею, как будто ему мешал воротничок. После долгой паузы он ответил по-английски:
— Это не я.
— Вас застали на месте преступления, возле жертвы.
Молчание.
— Женщину двадцать семь раз ударили ножом.
Голос психиатра звучал ни напряженно, ни сурово, что только усугубляло тягостное ощущение. Реверди, кажется, сглотнул. Или подавил всхлип.
Марк ожидал увидеть чудовище. Маску зла. А увидел просто сумасшедшего. Высокого. Красивого и трагического.
Голос, по-прежнему бесстрастный, продолжал:
— Это был ваш нож, Жак.
Молчание.
— Вы были покрыты кровью этой женщины.
Молчание, затем:
— Это не я.
Марк несколько раз моргнул, чтобы прогнать зарождавшееся в нем восхищение. Он вгляделся в обстановку, в которой проходил допрос. Пустая, освещенная солнцем комната, которая могла быть и тюремной камерой, и административным помещением в любой южной стране. Только световой экран на стене, предназначенный для просмотра рентгенограмм, напоминал о том, что дело происходит в больнице.
Врач настаивал:
— На ноже были отпечатки ваших пальцев.
Реверди заерзал на стуле. Его прикованные запястья задергались. На тыльной стороне кистей проступили вены. Он прошептал: