Черная богиня
Шрифт:
Она включила плиту, поставила на огонь сковородку со специальным покрытием, позволяющим жарить и парить без всякого масла, разбила о край сковороды сначала одно, потом второе, третье, четвертое яйцо, а Игнат невольно ею залюбовался.
Инесса Александровна нравилась Игнату. В процессе разговора за чашечкой кофе, точнее — в процессе монолога Игната, пока крутилась лента в диктофоне, Сергач, сначала немного смущаясь, все чаще и чаще смотрел в лицо молодой женщины напротив.
Инесса Александровна высока по женским меркам (ростом с Игната) и обладает тем неуловимым шармом, что отмечает актрис французского кино от голливудских стандартизированных красоток.
Инна поставила на кухонный стол тарелку с яичницей-глазуньей, рядом блюдечко с неровно нарезанным хлебом, вручила Игнату вилку.
— Лопай яичницу... Ой, пардон, я хотела сказать «лопайте»...
— А может, перейдем на «ты»?
— Легко! Лопай яичницу, а я пойду схожу в комнату, загружу компьютер и по справочному сиди постараюсь узнать фамилию новопреставленного раба божия Рэма Соломоновича.
— Не понял?
— Игнат, ты в компьютерах рубишь? Нет? Я запомнила имя-отчество Рэм Соломонович, запомнила адрес: Большой Козловский, четыре, десять, пойду вставлю в сидиром сиди-диск с адресной базой, попробую выяснить фамилию доктора. Сдается мне, что имя Рэм вкупе с отчеством Соломонович я уже слышала. По долгу службы приходится тусоваться в разнообразных злачных заведениях, и вроде бы в одном «голубом» гадюшнике шептались про доктора Рэма.
— В «голубом»?! В смысле, гомосексуалисты про него шептались, да?
— Ну да, чего в этом смешного? Чего ты заулыбался? «Голубых» в столице сейчас больше, чем красных в восемнадцатом году прошлого века.
— Чего я заулыбался? Я прикинул, как выгляжу стараниями господина Самохина. Смотри: Овечкина я мочканул, я задушил йога Тарасова, Виталия Самохина, покушался на самого Николая Васильевича, задушил старушку и доктора, к которому шел на прием. Убил врача, известного в «голубой» тусовке. Я, блин, маньяк, я религиозный фанатик, исповедующий древний индийский культ, и я, очень может статься, еще и педераст!
— Хм... смешно. То, что в тебе могут заподозрить гомосексуалиста, тебя огорчает ничуть не меньше того, что ты главный подозреваемый в деле о серийных убийствах.
— "Огорчает"?! Блин! Да я никого не убивал, понимаешь?! И тем более я никогда не... не спал с мужиками!.. А стараниями господина Самохина я превращаюсь в какого-то сумасшедшего пидора!.. Прости, я не знаю, слово «пидор» матерное или печатное? Прости, если я выражаюсь нецензурно.
— Ладно тебе! А то я матерщины никогда не слыхала. Расслабься, лопай яичницу. Я верю, что ты никого не убивал и что ты гетеросексуал. «Голубые» так, как ты, на мою грудь отродясь не глядели. Не смущайся! Мне это даже приятно — любой женщине импонирует, когда голодный, подозреваемый в убийстве мужик, вместо того чтобы размазывать сопли и глотать яичницу, украдкой косится на
«Мы с ней разговариваем так, будто встретились после долгой разлуки, — думал Игнат, уплетая яичницу. — Как будто вместе учились в школе, десять лет просидели за одной партой, через десятилетие встретились и еще немного стесняемся друг друга, но совсем немного, капельку... Впрочем, за одной партой мы сидеть не могли, она младше меня лет на семь-восемь...»
Собака Альма покосилась на дверь кухни, осторожно поднялась на все четыре лапы, подошла к Игнату, уселась рядом и стала гипнотизировать Сергача голодными глазами.
— Держи, пока Инна не видит, ешь скорее, пока нам с тобой не попало, — шепнул Игнат, ставя на пол тарелку, жертвуя псине половину желтого кружочка жареного яйца.
Альма понимающе моргнула, накинулась на еду, будто ее, собаку, неделю не кормили, поглотила желток и вылизала тарелку за какие-то три-четыре секунды. Облизываясь, Альма вернулась на свое собачье место, улеглась там, словно и не вставала, а Сергач отнес тарелку в мойку, подумал немного и решил вымыть после себя (и после собаки) посуду.
Тарелка, а заодно и вилка вымыты. Выпить еще, что ли, кофе? Нет, кофе надоел, лучше хлебнуть чайку. Игнат подогрел чайник, плеснул свежего кипятка в заварку, налил в чашку желтовато-коричневатой жидкости и услышал, как в комнате Инна заговорила с кем-то по телефону. Игнат немного напрягся, прислушался, пытаясь разобрать, о чем говорит женщина, и догадаться, кому она позвонила. Ничего, кроме отдельных пустых слов («але», «да», «ха», «не-а»), расслышать не удалось.
«Ерунда! — успокоил себя Игнат. — Если бы она хотела меня сдать, сдала бы сразу — за порогом ее квартиры меня бы встретил мент с гитлеровскими усиками, улыбаясь во весь рот... Нет! Она не такая...»
По телефону Инна разговаривала минут двадцать. Игнат успел и чай попить, и кухню обследовать придирчивым взглядом. Кухня требовала ремонта, а кактус на подоконнике — полива. Воды для растения, отстаивающейся в какой-либо емкости, Игнат при осмотре не обнаружил, ну и черт с ним! Усыхающий кактус в конце концов можно в порядке исключения оросить и хлорированной водичкой из-под крана. Хуже колючему пустыннику все равно уже не будет, пожелтел весь, бедняга, еще неделя, и вконец загнется.
Игнат поливал кактус, когда на кухню вернулась Инна.
— Bay! И тарелку за собой вымыл! И растение орошает! И не педераст в придачу. Мечта, а не мужчина! Пожалуй, я буду носить тебе передачи в тюрьму, убийца старушек.
— Очень смешно. Старушку, между прочим, жалко. Без дураков — жалко. Я этой сволочи, Николаю Васильевичу, еще устрою и за старушку, и за Тарасова, и за всех остальных!
— Прости, Игнат. Каюсь — переборщила с черным юмором. Сама не видела мертвой бабушки, и мне легко ерничать на тему ее смерти... Прости. Серьезно, прости. У тебя друг погиб, Тарасов, а я, дура...
— Проехали! — Игнат вернулся к столу, сел, отхлебнул холодного чая. — Ты не дура, ты пытаешься мне помочь, перевести трагедию в иную плоскость восприятия... Впрочем, хватит об этом... Ну? Узнала фамилию Рэма?
— Узнала, — сказала Инна серьезно, уселась за стол напротив, взяла со столешницы пачку сигарет, подвинула пепельницу к себе поближе.
— Ты много куришь.
— Много, — кивнула Инна, закуривая.
За то время, что Игнат исповедовался ей и диктофону, Инна дважды проветривала кухню, чтобы не щипало глаза от сигаретного дыма, туманом витавшего над столом.