Через сто лет
Шрифт:
А я не знал, что делать. Добивать поверженного противника было не в рамках дуэльного кодекса, но что-то делать было надо.
– Может, его все-таки сбросить? – спросил я у Костроминой. – Ну, с крыши?
– Не знаю… – Костромина опустила камеру. – Сложная ситуация. Ладно, я думаю, надо его… Надо ему помочь.
– Все-таки сбросить?
– Да нет, помочь. Пилу вытащить.
– Ты уверена? – спросил я.
– Уверена, – сказала Костромина.
Я шагнул к Беловоблову, но он дернулся в сторону. В спине у него
– Может, ее раньше надо было завести? – спросил я. – Может, надо было работающими биться?
– Может, и так… – пожала плечами Костромина. – Кто же знал…
Беловоблов вскочил на ноги и заскользил к краю крыши.
На лице у него нарисовалось удивление, причем не к.б., а вполне натуральное. Пила разработалась. Я как-то столбенел, а Костромина сказала мне:
– Хватай же его.
Я дернулся, но было уже поздно. Пила застрекотала громче, Беловоблов взмахнул руками и полетел вниз.
Бумкнуло.
Пила заглохла.
– Что-то мне грустно, – сказала Костромина. – Почему мне так грустно, Поленов?
Глава 14
Потому что навсегда
В комнате кто-то был. Даже не кто-то, Костромина. Запах, размер дыхания, сердце, еще что-то, необъяснимое, но пронзительно индивидуальное. Образ. У каждого свой. Кострома вот лед, Беловоблов – костные дефекты, Сиракузовы – кони дохлые, мать – обои, отец – пыль, дед – колба.
Лужицкий – дельфины.
Я могу закрыть глаза, сесть на улице и ловить образы – вот идет рыба, вот бочонок, вот костные дефекты. Глаза открываешь – и действительно, Беловоблов, шагает, гордо выпятив голову.
Кострома – лед. Наверное, потому, что я увидел ее первый раз на льду, той давней зимой. Тогда стояли такие морозы, что нормализатор атмосферы не справлялся, и река замерзла. И Костромина каталась на коньках. Вернее, училась кататься – то и дело падала со звуком напряженного стекла – лед не выдерживал, трескался и вздыхал. Я сидел на гранитном парапете и смотрел, как падает снег, а потом гляжу – Костромина падает. И запомнил все это: вздохи, искры, сломанные, в конце концов, коньки. А когда зимние каникулы кончились, ее уже к нам в класс перевели и за парту ко мне посадили. Так и познакомились.
Лед, точно лед.
– Ну что? – спросил я.
– Кузя пропал.
Я открыл глаза, сел.
Костромина стояла, прислонившись к стене. Лица не видно, тень, я прищурился, стало светлее, и разглядел – Кострома напугана. Вернее, искусно делает вид. А может, и напугана.
– Да чего ты переживаешь-то? – спросил я. – Все в порядке. Ну, убежал. Бывает, я слышал, собаки все время убегают. Может, у него это… гон.
– Что?
– Гон. Увидел другую собачку и побежал…
– Ты идиот? –
Нервно так.
Определенно, в соулбилдинге Костромина достигла высот, во всяком случае, нервность у нее получалась вполне достоверно.
– Нет, просто случается, что собаки убегают, – сказал я. – Я слышал, они частенько удирают, чтобы побродить там-сям, самим по себе, подраться…
– Это кошки, – поправила Костромина. – Это кошки бродят сами по себе, собаки более привязаны к хозяину. Кузя меня очень любил, он не такой.
Я промолчал. Спорить не стал. А что, в истории были случаи. Тигр защищал кролика, волк дружил с гусенком. Но с крокодилами никто, насколько я помню, не дружил.
– Кузя меня очень любил, – уверенно повторила Кострома. – Я думаю…
Она отвернулась как бы в отчаянье. Достоверно. Весьма и весьма, как в кино.
– Я думаю, его похитили, – прошептала Кострома.
– Кто?
– Беловоблов.
Я невольно хихикнул. Хихикнул – сам от себя не ожидал.
– А что смешного? – сощурилась Костромина. – Нам на курсах говорили – животные уже давно пропадают. Маньяк-живодер завелся. Это Беловоблов, точно.
– Успокойся.
Я вылез из кровати, стал одеваться.
– Успокойся. Во-первых, сейчас полнолуние. А все собаки в полнолуние с ума сходят, луна на них, как на рыб, воздействует…
– И на Беловоблова она воздействует, – перебила Кострома. – Он дичает и выходит на охоту. Он проиграл на дуэли, он лишился Светы – вот и хочет отомстить. Тебе он отомстить никак не может, а вот мне…
– Я думаю, что Беловоблов тут совсем ни при чем, – заверил я. – Он еще дня три в себя приходить будет. После пилы в загривке польку не сразу плясать начинают. Да и это… Вниз он тоже хорошо слетал. Ты видела, какое там месиво было?
Действительно, месиво. Даже ходить не мог. Мы его затащили в салон самолета, пристегнули к креслу, чтобы совсем не рассыпался. А он по пути нас всех проклинал. Думаю, месяца полтора в норму приходить будет. А что? Сам виноват. Надо было из бензопилы бензинчик-то слить, а он не слил. Или специально его оставил, чтобы меня на этом подловить. Рыл другому яму, а сам в нее и обрушился.
– А что, если у него все по-другому? Если он быстро восстанавливается? Вчера с водокачки упал, сегодня собачку замучил?
– Так не бывает, – успокоил я. – Беловоблов обычный вуп. Как все.
– А помнишь грузовик? Его сколько раз грузовиком сбивало – а ему ничего. Как новенький.
– Да не сильно его и сбивало, так, помаленьку.
– Тогда это ККГ, – сказала Кострома. – Они всем вредят, это же ясно. Беловоблов – в ККГ. И Груббер…
Костромина хлопнула себя по лбу.
– Как я сразу не подумала. Они же вместе всегда бродят, а на дуэль он один отправился. Это Груббер. Пока ты с ним по-честному бился, она Кузю украла. И сожрала.