Через ее труп
Шрифт:
– Я хочу кое-что тебе показать, – заявила она.
Она развернулась и скрылась за дверью. Я поставил чашку и последовал за Луизой в кабинет. Когда она вытащила из ящика стола тонкую папку и я увидел, что написано на обложке, у меня началась нервная дрожь.
– Я подписала ее: «Смерть Луизы», – сказала она, будто предчувствовала, что я не поверю своим глазам, и не ошиблась.
Тетя сунула папку мне в руку и жестом велела открыть. Внутри лежал документ, озаглавленный «Последняя воля Луизы», где подробно описывалось, как именно она хочет умереть: не нужно искусственно поддерживать в ней жизнь, похороны
– Луиза, – сказал я, когда все тело покрылось мурашками, – зачем ты мне это показываешь?
– Я должна была показать ее тебе давным-давно, – пренебрежительно фыркнула она и выхватила папку из моих рук. – Она будет лежать вот здесь. – Тетя засунула папку между записями о ремонте автомобиля и счетами за кабельное телевидение.
Позже я корил себя за то, что не уловил, почему она заговорила о завещании и последней воле, но тогда был просто ошарашен.
Мы вернулись в столовую, чтобы вместе убрать со стола, а потом я выгнал ее из кухни и помыл посуду. Намыливая и ополаскивая ее шикарные антикварные тарелки, я пытался осмыслить, что только что произошло. Почему Луиза показала мне свою папку с предсмертной волей? С чего вдруг решила изменить завещание? Всерьез ли хотела сделать меня своим наследником? Или просто проверяла меня? Постыдно, что Чарли и Винни отвернулись от матери, но я не мог украсть у них наследство. Если они вели себя плохо, это не значит, что я тоже должен так поступать.
Я размышлял о том, что сказал бы, если б она попыталась навязать свою волю. Если она не хочет, чтобы дети получили все, самым логичным решением было бы разделить состояние – оставить часть Винни и Чарли, часть мне и моим братьям и сестрам. Но я понимал, что она на это не пойдет; цель явно заключалась не в компромиссе, а в наказании. Я не знал, чем дети Луизы заслужили такое суровое наказание, но догадывался – и, как оказалось, правильно, – что отказ ее навещать был лишь верхушкой айсберга.
Луиза сама занималась финансовыми вопросами, но время от времени я просматривал ее счета – убедиться, что они в безопасности и она по-прежнему получает доход с инвестиций. Поэтому я знал, сколько денег поставлено на карту – более десяти миллионов долларов. Конечно, Луиза была жива, поэтому все эти разговоры о завещании и предсмертных желаниях – просто пустой звук. В ближайшее время никто не разбогатеет. Так я думал.
Луиза не говорила о своей болезни, и я не знал, насколько все серьезно. У нее вроде бы ничего не болело, но она так ослабла, что уже почти не выходила из дома. Дважды в неделю к ней приходила медсестра – я видел аннулированный чек на триста долларов для Сильвии Эрнандес, медсестры. Мне было любопытно, чем занимается медсестра во время своих визитов, но поскольку это не мое дело, я не спрашивал.
Я вытер последнюю тарелку, повесил истрепанное льняное полотенце на дверцу духовки и вошел в гостиную, чтобы поблагодарить хозяйку. Когда я увидел, что она задремала на жутко неудобном диване с высокой
Позже я пожалел, что не потрудился это выяснить.
Глава 12. Джордан
Когда Эшли вернулась с прогулки без пса, я сразу понял – что-то стряслось.
– Эшли! Что случилось? Где Брандо?
– Ох, Джордан, что я натворила!
Она буквально рухнула на стул, и я присел на корточках перед ней.
– Вдохни поглубже и расскажи, что случилось, – попросил я, хотя все и так понял. Она отпустила Брандо с поводка, и он побежал, потому что «должен же он тоже повеселиться», только на этот раз убежал слишком далеко.
– Я всего на минутку спустила его с поводка!
Я предупреждал ее, чтобы не отпускала собаку в темноте, да и вообще в любое время суток. У нас уже было много тревожных звоночков: Брандо чуть не попал под грузовик, стремглав пересек Бульвар в час пик и наткнулся на питбуля вдвое больше размером. И это только те случаи, которые я видел собственными глазами. Но я подавил желание сказать: «Я же тебе говорил».
– Я только переоденусь, и мы его поищем, хорошо?
Я едва успел встать, как зазвонил ее телефон.
– Алло?.. Да! Да, это я! Он у вас?.. Буду через несколько минут!
– Кто-то его нашел?
Она кивнула, а потом снова расплакалась (но теперь от радости). Люди так же часто плачут от облегчения («Ваш муж поправится»), как и от горя («Мне жаль, но спасти его не удалось»). Я шутил, что именно по этой причине не пошел в отделение неотложной помощи – слишком много слез. Я научился сохранять спокойствие и собранность, когда незнакомец захлебывался в рыданиях, но с Эшли все по-другому. Я чувствовал ее боль так же остро, как сломанную кость. Наверное, именно так я и понял, что люблю ее.
Я не раз видел Эшли с разбитым сердцем – после того как прекратила существование ее театральная труппа, когда она не получила большую роль, для которой «создана», и после самой большой трагедии, когда умер ее отец. Она всегда извинялась, что «залила меня слезами», но я не возражал. Мне нравилось быть рядом, утешать ее, если жизнь подкинула проблем.
– Ты цела, он цел, – успокоил я, притянув ее в объятья.
За долгие годы мы много раз обнимались, и у меня не было причин считать, что сейчас что-то изменилось. Пока она не заговорила о нашем уговоре:
– Джордан… Ты помнишь наше соглашение? Насчет тридцатилетия?
Нет, нет-нет-нет! К этому я не был готов.
– Мы заключили соглашение? – тупо ответил я, надеясь, что она поверит в мое притворное замешательство.
Конечно, я не забыл о соглашении. Я вспомнил ее точные слова («Давай будем друг для друга запасными супругами!») и как она рассмеялась, когда я сказал: «Ладно». Вспомнил и поцелуй. И как мне пришлось сдерживаться, чтобы он не перерос в нечто большее, потому что я хотел ее, но не после трех рюмок текилы и всего выпитого. Если уж заниматься сексом, то на трезвую голову.