Чердаклы

Шемякин Валерий

БУТ: Господи, да отчего же она такая большая?

ГУЧКОВ: Терпеть не могу маленьких…

Мона Лиза трогает свой лоб, нос, подбородок, мнет грудь, дергает балахон, в который одета, пытаясь сорвать его с себя; сдвигает в сторону постамент, делает первый шаг, враскорячку, шатаясь, приближается к стеклянной стене, трогает ее, затем стучит по ней раскрытой ладонью. Под носом появляется огромная сизая капля. Стучит посильнее. Еще сильнее. Стены Дома Редких Животных 13+ вздрагивают и шатаются, с потолков сыпется белая труха, где-то за стенами с грохотом падают тяжелые предметы. Стучит и смотрит на Бута коровьими глазами и, ему кажется, хочет что-то важное сказать ему. Знакомый

взгляд, да, впрочем, знаком и весь облик. Боже мой, Катерина?! Несуразная эта баба напоминает ему собственную супругу – такую же рыхлую, раздутую, потерявшую всякие формы. Он ерзает в кресле и хочет спросить, когда это кончится? Чувствует, как забеспокоилась крыса, тянется к краю кармана, норовит выскочить наружу; он придерживает ее рукой, гладит пальцем по спине, но Рита продолжает дрожать. В стране бардак, экономика разваливается, а этот… Он нервно сворачивает газету и засовывает ее во внутренний карман…

Черт, произносит Гучков, что-то она неспокойна сегодня, надо было просмотр в Быхино проводить, на артиллерийском полигоне. Из открывшегося люка в стеклянной стене показывается человек с гранатометом, направляет ствол в сторону и стреляет – огромный шприц впивается бабе в зад. Баба минуту стоит, пошатываясь, словно раздумывая о своей горестной судьбе, и вдруг всем своим громадным нескладным телом обрушивается на пол. Дом Редких Животных встряхивает так, что, кажется, сейчас рухнут стены.

Все нормально, уверенно произносит Гучков, ситуация под контролем. Человек в люке бросает гранатомет, спускается вниз и превращается в стропальщика: опутывает ноги, руки, шею бабы канатами, цепляет их за крючок, опустившийся сверху. Бабу перетаскивают назад в барокамеру.

Вот, Гучков с довольным видом поворачивается к Буту, что скажешь? И, не дав ему ничего сказать, пускается в длинное объяснение. Растет как на дрожжах, надо только вовремя подкармливать. Воспроизводство простейшее. Клетка взята у реального человека… Уж не у Миши ли Павлова, случаем? – мрачно спрашивает Бут и, не дожидаясь ответа, задает еще один вопрос: а что она жрет?

ГУЧКОВ: Все что угодно. Торф, макулатуру, каменный уголь. Себестоимость копеечная, а польза какая, а?

БУТ: Какая?

ГУЧКОВ: Ну, знаешь… Возьмем хотя бы такой аспект. Структура мышечной массы свиньи близка к человеческой, легко усваивается. А тут – практически – идентичная.

БУТ: Ты что – этим собираешься народ кормить?

ГУЧКОВ: Я вообще не собираюсь никого даром кормить, у меня другие задачи. Вся история цивилизации – это безуспешные попытки создать совершенное существо…

БУТ: А мозги у нее есть?

ГУЧКОВ: Наверное. Как у динозавра. Разрежем – посмотрим. Тут проблема – инструментарий трудно подобрать. Чего ты подскочил?

Чем я могу помочь? – спрашивает Бут, уже делая шаг к выходу, – бензопила не сгодится? Газету Гучкову он так и не показал.

Глава IV. 7 мая т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … комок газетной бумаги:

Нетопыри. Этот вид рукокрылых строит открытые гнезда из бумажных ячеек, которые подвешиваются на ножке к потолкам старых зданий, а также к чердачным князькам. Как только ножка и первая пустая ячейка готовы, матка прекращает свое участие в строительстве и откладывает внутрь яйцо. Затем вокруг первой ячейки строятся следующие, заполняемые яйцами по мере своего завершения…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Зиновий

Давыдов

Во дворе на бордюре ровным рядком сидят пацаны в одинаковых трикотажных штанах и кроссовках. Не видел ли здесь кто-нибудь Тату Кататония, спрашивает Зиновий. Она на чердаке, говорит ему кто-то…

…Он сдергивает повязку и оглядывается. Сквозь щели и круглые застекленные дыры пробивает сизоватый предвечерний свет. Геометрические фигуры из деревянных балок уходят в глубину чердака – ромбы, трапеции, острые и тупые треугольники. Провода, расходящиеся пучками и свисающие обрывками, замотаны в узлы. Старые оконные рамы. Кучи выцветшего тряпья. Все в голубином помете. Прямо под коньком гигантское, серое, будто отлитое из асбеста, осиное гнездо. Оно большое, очень большое – будто подвешенная на просушку дыня. А под ней допотопная будка телефона-автомата, полосатый столбик, голубая табличка со стрелкой вниз: Земля 16,2 м.

– Территория без правил, – раздается в полутьме чей-то голос. – На нас не распространяется.

– Что не распространяется?

– Ничего.

В темном углу искрят провода.

– Вам нехорошо, коллега? – Перед ним появляется какой-то упырь с огромной головой. – Это потому, что вы давно ничего не ели. И не пили. И не курили. – При крайней худобе у него непомерно громоздкое тело – выпирающая грудь, выступ на спине, похожий на срезанный горб, как у хоккеиста в полной экипировке.

– Я не курю.

– Вот именно. Пойдемте, пойдемте. Как раз время трапезы. – Упырь подхватывает его под руку и тащит по скрипучим доскам куда-то в темную глубину чердака. – Доктор Некрозов, – представляется он на ходу.

– Давыдов.

– Знаю, знаю, вы ведь давно прошли кастинг.

Кастинг? Ха. Они останавливаются возле пролета, перекрытого старым театральным занавесом, бывшим когда-то плюшевым. Занавес отдергивают, Давыдова заталкивают в пространство, напоминающее ветхозаветную гостиную. Здесь куча всякой рухляди – комоды, секретеры, этажерки, довольно прочный еще дерматиновый диван с полочками и зеркалами. На стене поблекшие репродукции из журнала «Огонек» – девочка с персиком, Иван-царевич и Серый волк. Кажется, он попал во времена детства, к деду в деревню…

В глубине длинный стол, за которым десятка полтора разновозрастных малолеток. Младшему лет восемь, старшему – высокому толстяку – можно дать и семнадцать.

Недалеко от стола, прямо на пыльном полу, стоит железная бочка, доверху наполненная какой-то белой бурдой. Похоже на сметану, думает Зиновий, хотя нет, это другое – мучная затируха или клейстер. Два пацана подходят к бочке с эмалированным тазиком…

Доктор Некрозов берет черпак, наполняет тазик почти до краев, пацаны в четыре руки несут его к столу, ставят на середину, и тут же начинается трапеза – все не спеша, по очереди зачерпывают ложками эту баланду и отправляют себе в рот. Маленький мальчик с большими ушами внезапно вскакивает, взбирается на стол, быстро пробегает и останавливается напротив толстяка в тюбетейке:

– Ты чавкаешь, охламон! – кричит он. – Перестань чавкать! Ты же не у себя дома.

Толстяк смачно рыгает:

– Я тебя грохну!

Начинается перепалка. Пацаны вскакивают, размахивая ложками, кричат друг на друга, изрыгая самую отборную ругань. Доктор смотрит на это буйство спокойно, почти равнодушно. Берет Зиновия за рукав и, показывая пальцем на каждого из пацанов, вполголоса произносит: Чувырла. Жеребец. Фуфлыга. Гегемон. Карантин. Учпедгиз…

– Учпедгиз? – с удивлением переспрашивает Зиновий.