Чердаклы
Шрифт:
– Все взлетели? – спрашивает он у диспетчера, переводя дыхание.
– Один застрял.
– Кто один? Одна посудина? – Он старается как можно небрежнее произнести это слово – посудина, будто тысячу раз хлебал из нее.
– Тут за аэродромом такая грязь, – говорит диспетчер, – пилот один опоздал, поехал напрямки и застрял. Тарелка взлетела без него. Пустая. Да вы не волнуйтесь – от стаи не отобьется.
Дела-а… Павлов тыркает себя пальцем в раздутую щеку, извлекая странные звуки: пу-пу-пу! Внизу, под тарелкой, проносится вся его страна – необозримые пространства. Территория человеческого могущества. Шар обзора показывает грандиозную панораму и одновременно отдельные предметы,
– Штокман! Давай в догонялки!
– Ты что! За нами следят.
Еще несколько минут – и вот уже море, Тихий океан. На землю опускается ночь, но по-прежнему хорошо различима всякая деталь внизу. Там разыгралась буря, грандиозный шторм бушует в океане. Даже отсюда, при этой немыслимой скорости можно различать гребни волн, хотя они и кажутся совсем крохотными. Его чуть подташнивает. Небо кажется ему огромным спящим экраном, на котором различима дебильная морда чувака, которого они замуровали в пещере.
На обратном пути надо будет заняться Азией. Я принесу гибель Японии! Хотя нет, не гибель. Присоединю ее к Сахалину на правах автономной республики. Мысль его восторженно скачет по островам. Англия!!! Вот оно! Расхерачить добрую старую Англию! Обойтись с ней предельно сурово…
– Командир! – слышит он в наушниках. – Американцы подняли в воздух перехватчики и, не исключено, запустили систему ПРО!
Павлов чуть поеживается. Роется мамочка в куче костей… У них ведь нет тарелок! А если есть?
И тут его тарелка резко падает вниз, проваливается в черную бездну и почти в тот же миг стремительно взлетает, мчится по спирали и снова обрушивается вниз до самой волны океанской. Он хватается за поручни, ему нехорошо, он открывает рот, тяжело дышит, видит, что и остальные тарелки, вся его летная дивизия, совершают столь же беспорядочные движения. Строй нарушается. Он понимает, что надо отдать команду, самую решительную, какую только возможно, но не находит слов. И вдруг…
За десять тысяч километров отсюда Зиновий Давыдов в этот самый момент орет свое сто-о-оп, а чувак на экране бьет ладонью по голубому небосводу. Тарелка резко останавливается, уткнувшись в невидимую преграду. Павлов больно бьется лицом в шар обзора и замирает. Останавливается все. Все, что летело, плескалось, шипело, гремело, гудело, мчалось, болталось, звенело, искрилось, кувыркалось… Он сидит с выпученными глазами, влепившись нескончаемым поцелуем в зеркальный шар. И только стаи рукокрылых скачут в его глазах…
Федя Бабарыкин
Как отнесется к Джизусу папа?..
На предельной скорости она проскакивает пост ГАИ, обгоняет автобус с детьми, радостно машущими ей из-за стекол, выскакивает на встречку… скачет в глазах мальчик в коротких штанишках… Прямо в лоб ей летит калымага…
А в пещере появляется Федино детство. Он с мамой на утреннике. Смотрит на сцену, оглядывает зал, осматривает себя и думает: ну когда же я вырасту, когда меня перестанут дразнить Чебурашкой. Да-да, у него в детстве были несоразмерно большие уши, и как же все над ним смеялись…
Спектакль начинается. Не в первый раз. И не в десятый. Он начинается в тысячный раз. Снова и снова. Бесконечное возвращение к празднику. Изнуряющее в своем однообразном великолепии.
А он… А дети… Вдруг повзрослевшие дети. Они сидят не шевелясь. Они перестали плакать. Они привыкли. Так должно быть. Так полагается. Театр должен быть скучным. Надо терпеть.
А мамы умирают стоя…
Он ищет Дашу. И находит. Вот этот коттедж. Вот ее окна. Вот джип у калитки. А вот и она – выбегает на крыльцо, выскакивает за ворота, садится в черный джип, резко рвет с места и несется в сторону города. Маленькая беленькая Даша, мышка моя. Только хвостиком вильнула…
Он способен вмешиваться в судьбы людей, исправлять их ошибки, менять ход человеческой истории, вносить коррективы в прошлое и будущее. Кто я такой? Не знаю. Смогу ли я использовать свое могущество так, как надо? А как надо? Какой подвиг надо совершить и какую войну переиграть? И не накажет ли меня кто-нибудь за самоуправство?
Кто-то отчаянно вопит: стоооп!.. Кадры мелькают… дорога… машины… И этот крик, этот предсмертный привет, адресованный именно ему…
Что это?.. Нет!!! Федя изо всех сил бьет кулаком по экрану… Солнце судорожно дергается в небе, от него, будто трещины, разбегаются белые прожилки… Машины останавливаются, уткнувшись в незримую стену… песок из-под колес… пар… дым… мельчайшие кристаллы… застывшие в воздухе…
Федя Бабарыкин стоит перед Воротами, покусывает ногти и внимательно рассматривает заледеневшую природу. Затем медленно протягивает к экрану руку. – Давай, – шлепает он Давыдова по лбу, – действуй…
Зиновий Давыдов
…И вот он на такси убегает с корпоротива в Насиженном месте. Бут уже не президент, но ему плевать на Бута. Он видит перед собой летящий в лобовое стекло черный лакированный рояль, сжимается всем телом в этот страшный миг и орет во всю глотку стооооп… За долю секунды до смерти машины останавливаются. Останавливается все, что было вокруг, все, что двигалось, шипело, гремело, гудело, мчалось, болталось, звенело, искрилось, рождалось, любило, ненавидело, росло, разлагалось, взлетало, пело, прижималось, карабкалось, кувыркалось…
Все застывает. Кроме него самого. И это поразительно. Страшно и как-то убийственно радостно.
Что дальше?
…Я смотрю на дорогу, я вижу заледеневший мир. Беседка. На бетонном заборе кто-то намалевал свое бессмертное граффити Гриша, прощай! Я смотрю на застывшие машины. На застывших в нелепых позах водителей. На открывшую в каком-то ужасном изумлении рот и вскинувшую руки Тату. Я поворачиваюсь к ней, трогаю ее за руки. Они живые, эти руки, теплые, мягкие, но без движения, без трепета, без кровотока, без нервных содроганий, они живые без жизни. Отстегиваю ремень, дергаю ручку дверцы. Она поддается. Я вылезаю из машины.