ЧЕЛОВЕК

Дьяченко Алексей Иванович

– Ты на жену мою покойную похожа. Я ее любил.

Я достал из шкафа и показал Алле несколько Ритиных фотографий.

– Да. Поразительное сходство, - удивилась Алла, - а отчего она…?

– Врачи ей запрещали рожать, но она не представляла себе семейную жизнь без ребенка.

– Почему?

– Потому, что любила меня и считала, что семья без продолжения не семья.

– Взяли бы в детском доме ребеночка.

– Как ты не понимаешь. Она хотела сама родить и родить от меня. Это же так понятно, так просто.

– Просто, - передразнила

Алла. – Вот и умерла.

– Да. Умерла.

– Зачем же ты ей не запретил? Почему?

– Не знаю. Наверно потому, что я тоже любил ее и, так же, как и она, мечтал о малышке. Я так же, как все мы, надеялся на авось. Думал, все будет хорошо. Думал, что все обойдется.

– Не обошлось?

– Не обошлось.

– А родители? Родители что говорили?

– О-о, родители. Родители не то, что против родов, они против самого нашего брака были. И мои, и ее. Как, собственно, и все родители на свете. Родители не хотят, чтобы их дети женились и выходили замуж, они хотят, чтобы дети всегда оставались маленькими, и всегда были при них. Наверно так устроены все люди. Меняют гнев на милость лишь тогда, когда уже ничего не исправить.

– А ребенок жив остался?

– Да. Девочка. Назвал Аннушкой. Она сейчас у матери, то есть у тещи. Завтра у меня выходной, поведу в зоопарк. На улице уже светло. Ты, Алла, давай, ступай потихоньку. Я перед тем, как за дочкой ехать, хоть часочек-другой вздремну. Не обижайся на меня, что выгоняю. Как в песне поется? «Мы странно встретились»?

– И странно разойдемся, - грустно закончила Алла. – А суп я вам так и не сварила.

– Не страшно. Я научился сам себе готовить. На, возьми деньги на такси. Прощай, не помни зла.

– Я ей завидую, - закрывая за собой входную дверь, сказала Алла.

2008 г.

Копилка

В школьные годы я играл в «трясучку» и просто влюблён был в монеты. Изучил до мельчайших подробностей и лицевую, и оборотную сторону каждой. Фаворитами были монеты достоинством в двадцать копеек, за ними шли десятикопеечные, а уж на третьем, утешительном, месте теснились пятнадцатикопеечные.

Любовь к монетам доходила до того, что я раскладывал их перед собой по годам выпуска и по степени изношенности, можно сказать, строил парадные ряды. Самые замаранные оттирал при помощи соды, зубного порошка и щётки.

Деньги снились мне, это было серьёзно. Они обладали силой, властью и в свою очередь подчинялись мне. Я был их властелином, хозяином. Ближе и дороже денег для меня ничего не было. Тогда же я принял решение никому не давать взаймы. Я превратился в скупого. Попросил у отца сделать на заводе копилку, куда с недетской аккуратностью стал опускать монеты.

Опускал только серебро, медь в счёт не шла, я её презирал. Известно, что любовь не просит, но это была не любовь, а страсть, и она не просила, требовала. Я стал воровать. Забирался в кошелёк отца, в кошелёк матери. Воровал не

для себя, не для того, что бы испытать при этом новые ощущения. Я воровал ради неё, ради моей копилки и лишь за тем это делал, что бы опустить в неё две-три очередные монетки.

Опуская монетки в узенькое выпиленное отверстие, через которое обратно их невозможно было достать, на душе становилось спокойно.

Я играл в «трясучку» с самого утра, начиная задолго до первого урока, а заканчивал тогда, когда педагог, ответственный за группу продлённого дня, говорил своим подопечным: «Пять часов вечера, идите домой». Я был удачлив. С десяти копеек, за этот своеобразный рабочий день, я наигрывал до трёх рублей. Надо признаться, это был каторжный труд, требовавший концентрации всех сил. Труд, несравнимый, ни с чем.

Я трудился, уставал, кормил копилку. Закончилось всё в один день. На все, скопленные и выигранные, деньги я купил государственную лотерею. Одним махом мои накопления превратились в ворох бесполезных бумажек. Государство обошлось со мной немилосердно, оно не знало, и знать не хотело, какими трудами мне всё это досталось. А ведь играя на переменах в «трясучку», я чуть с ума не сошёл. Возвращаясь из школы домой, в ответ на приветствие старушек сидевших у подъезда, я машинально отвечал: «Стоп, орлы».

И неизвестно, чтобы со мною стало, куда бы завела эта пагубная страсть, если бы государство не отрезвило.

Давно это было. Обо всём этом я успел забыть, и не вспомнил бы никогда, если бы совершенно случайно не подслушал разговор двух подруг. Не услышал бы объяснение в любви к монете, доносящееся из уст одной из них.

«Влюблённая», видимо, ругая сына, говорила:

– Деньги, они ведь живые. Имеют чувства. Любят, когда их берегут. А, тот, кто их тратит, им ненавистен. Они от такого бегут, прячутся.

Я сразу вспомнил школьные годы и улыбнулся.

6.02.1996 г.

Кошачий воспитатель

Родители у меня люди ученые, в том смысле, что кандидаты в доктора. А таким, поверьте, не до детей. Хотели определить меня в интернат. Я уперся. Дело в том, что мы дрались с интернатскими, я знал их, как озлобленных на весь мир недоумков. Сейчас, с возрастом, своё мнение переменил, но тогда все они казались одной сплошной серой массой, которая, подобно трясине, засосёт и погубит.

Упёрся изо всех сил, говорю родителям:

– Не пойду в интернат, лучше сразу убейте, чтобы не мучился.

Они свою линию давай гнуть:

– Ты взрослый. Сам видишь, в какой семье родился. Папа гвоздя не может забить, мама не умеет ни постирать, ни приготовить. Одна наука на уме, не до тебя. Если не пойдешь в интернат, действительно, придётся убить. Не предавать же высокой идеи спасения человечества, которую мы хотим реализовать посредством написания докторской.

Говорили они всё это шутя, но я понимал, что всё сказанное - чистая правда.