ЧЕЛОВЕК

Дьяченко Алексей Иванович

Вынашивает идеи вселенского масштаба. Ему неинтересно, сколько булка стоит. Вчера поймал у подъезда, спрашивает:

– Что не интересуешься, как живу?

– Как оно твоё ничего? – Спрашиваю.

– Лучше всех. Живу в ожидании космических пришельцев. В двенадцатом годе обещались нагрянуть. Космонавт Георгий Гречко об этом всему миру по телевизору поведал. Он с ними на Луне беседу имел.

– Он не был на Луне.

– Он знает, что говорит. Все же космонавт, уважаемый человек, зря языком болтать не станет. На своей груди вместо креста

их, пришельцев, космический корабль носит. Конечно, уменьшенных размеров, но зато из чистого золота. Это о чем-нибудь да говорит?

– О чем-нибудь говорит.

– Правда, он точно не знает, навсегда прилетят, с чемоданами, или на время, чтобы только ременя дать за то, что с планетой мы сделали. Сам понимаешь, нефть, газ из недров сосят, сжигают. А там же может случиться пустота. Всю основу выберут, и станет Земля лёгкой, как воздушный шарик.

Полетим, ветром гонимые, со всеми нашими свалками, ненавистями, да прямо в бездушное, безвоздушное пространство. И передохнем все, как мухи. А если и не передохнем, то жить придётся по космическим законам, то есть все сами по себе. А где там куска хлеба найдешь? Все незнакомое, чужое.

Поселят на неведомую планету, а там, быть может, только-только эти ящеры зубастые обжились размером с дом пятиэтажный, хищные, голодные. И что тогда? Будем бегать от них, как от нас тараканы по кухне бегают, а эти чудовища станут нас ловить и как подсолнухи лузгать. Письмо, что ли, написать в Объединенные Нации, чтобы образумились? Пусть собираются и решают вопрос, пока не поздно. Не хочется к ящерам на закуску.

Такие замахи у Семёна. А то вдруг, постоял, подумал, да и предложил из тюрем всех выпустить.

– В тюрьмах, - говорит, - сидят дети неразумные. Разве взрослому, нормальному, человеку придёт в голову мысль воровать или убивать? Только недоразвитому подростку с не оформившемся мышлением.

– Тогда, - говорю, - получается, все правительства, всех стран мира – подростки неразумные. Потому что у всех, только это одно в голове и есть. Если и не свой народ, то чужой, обязательно, хотят ограбить и уничтожить.

– Согласен, - говорит, - такие же дети малые. Их надо бы хорошенько ременем.

– Сечь-то кто будет?

– Всё те же инопланетяне. В двенадцатом годе прилетят, соберут всех и высекут. Станут пороть и приговаривать: «Не делайте плохо!».

– Поймут?

– Увидят небо в цепеллинах блестящих и летающих тарелках, размерами по шесть километров в диаметре, - обязательно поймут. Сами с себя штаны снимут.

– Будем ждать, - говорю, - двенадцатого года. Одна надежда на пришельцев. Самим-то точно не справиться.

8.10. 2010 г

Страсть

Зоя была младшей сестрой Славки Алферова. Моего школьного друга, разбившегося на мотоцикле. В свое время я был частым гостем в их доме. И тогда уже как-то стал замечать, что слепленные мной из пластилина «уродцы», которые у меня бы в доме не дожили и до следующего дня, хранились у Зои в шкафу годами. Мои рисунки, сделанные впопыхах,

убирались в рамки за стекло и вывешивались на стену. Мои слова, сказанные на ветер, самые, на мой взгляд, пустяшные, ничего не значащие, запоминались ею, а то и записывались. Хранились в особых тетрадях.

Зоя меня любила и не пыталась этого скрывать, что, впрочем, не помешало ей выйти замуж за старого приятеля ее отца. Старого в прямом смысле этого слова. Муж был старше жены на сорок восемь лет.

Впрочем, планов я тогда никаких не строил, да и откровенно говоря, только после ее замужества обратил внимание на Зою, как на женщину. До этого все считал ее малым ребенком, «младшей сестрой школьного друга». К своему удивлению, я обнаружил, что после года семейной жизни Зоя все еще оставалась девственницей. Старый муж так и не смог отомкнуть ее двери своим ключом. А может, и не собирался, кто знает. Я с ней на эту тему бесед не вел, дознаний не проводил.

Хотя, лукавлю, было. Один раз спрашивал:

– Как муж, не ревнует?

– Нет. Он мне верит, - серьезно ответила Зоя и тут же, заливаясь заразительным девичьим смехом, добавила, - а что ему еще остается?

Муж Зою не ревновал, ему можно было только позавидовать, в моем же сердце кипела огненная лава. Я, в отличие от него, хотя формально и прав-то на это никаких не имел, ревновал ее очень сильно. Ревновал ко всем и ко всему, ревновал к покойным поэтам, стихи которых она знала наизусть, к ее увлечению гитарой. Которую, в конце концов не выдержав, разбил вдребезги. Даже к тем вещам, которые она носила. Запрещал ей наряжаться, краситься, подозревал во всех существующих и не существующих пороках.

Это была уже не любовь, не страсть, а настоящее сумасшествие. Я шпионил за ней, подслушивал, подсматривал, проверял содержимое ее сумочки, рылся в ее карманах, копался в ее белье. И, как венец всему этому несуразному, безобразному и отвратительному, случилось то, что случилось. Я ее двоюродному брату сломал челюсть. Слава Богу, не убил.

А случилось это так. Проследив за её мужем, уехавшем на служебной машине. За ним каждый день, в десять часов утра, заезжала персональная «Волга». Я поднялся к ней и позвонил в дверь. Она открыла одетая, готовая к выходу, а рядом с ней стоял красивый самоуверенный франт с усиками, глазки его блестели. Он вызывающе смотрел на меня.

– Ничего не подумай, это мой брат! – крикнула Зоя, видя мои наливающиеся кровью глаза. Только это и успела сказать. В голове моей что-то замкнулось.

– Ты, забыла, что я знал твоего брата, - сказал я скороговоркой и тут же ударил обладателя усов с правой в челюсть.

Он, как стоял, так в полный рост и упал, ударившись при этом затылком о дубовый паркет. Хорошо, не умер. Сотрясение мозга и перелом нижней челюсти в двух местах констатировали приехавшие по вызову медики.

– Дурак, что ты наделал! Ты же его убил, - кричала Зоя до их приезда, - это же двоюродный брат из Пятигорска. Он первый раз в Москве, хотел посмотреть город.