Человек-саламандра
Шрифт:
Бояться думать иногда полезно для психики.
Но в то, второе, утро в странном доме она размышляла о странностях и гнала, гнала от себя тревогу за родителей и чувство вины перед ними.
И смутно ощущала, что есть нечто, что держит ее здесь. Как-то влияет и аномально направляет ход мыслей.
Это было и любопытство, и что-то еще.
Возможно, Остин – красивый, печальный, странный, юный и взрослый одновременно, богатый и несчастный.
Какой-то словно бы абстрактно влюбленный не в кого-то конкретно, а просто всем существом
Но для девочки в возрасте готовности к The first act off kindness это всё было сложно. Ее самоанализ сводился, по существу, к оценке себя как «гадкая» или «славная», в зависимости от того, как она поступает.
Гадкая – если идет из школы не прямиком домой, а самой дальней дорогой. Гадкая – если вместо уроков битый час рисовала платьице для нарисованной же принцессы. Да не прошли у нее еще эти детские милые увлечения.
Славная, если удалось урвать пятерку по нелюбимой географии. Причем пятерку ни за что, а за помощь учительнице в развешивании карт перед уроком. Стих на училку нашел, а Ленка подыграла, и вот пятерка аккуратненькая в журнале торчит, а чем она заслужена, уже никого не колышет.
Славная, если произвела неизгладимое впечатление на школьном вечере или на танцульках в дачном поселке.
Славная, но и гадкая…
Это уже сложные категории, это на уровне ощущений смутных. Быть славной, но гадкой изумительно. Неправильно, но наполняет негой…
Смущает неокрепший разум. Что-то заставляет шевелиться в душе. И тонкий, незнакомый еще аромат запретных плодов заставляет трепетать ноздри.
Не так мало для девочки, самое сильное эротическое переживание которой было год назад, от прочитанной тишком книги «Советы врача молодоженам». Смысл книги умная Лена оценила как советы пацанам, желающим не ударить в грязь лицом перед невестой. Для новобрачной книга давала мало. Получалось, что женщина, если любит, должна позволять…
И на основе того, что получится, учиться любви самостоятельно. Это оставляло простор для фантазии. Слишком большой простор. Потому что так и не удавалось понять, что будет-то, если это самое позволить. А домыслить не хватало информации.
Подслушала у одной девчонки, уже понахватавшейся опыта: «Я прелесть, меня нельзя не любить!»
И втайне завидовала, не в силах себе признаться.
Но такой подход к делу давал одну полезную способность: знать ощущения, сопровождающие неправильные и правильные поступки. А это в ее годы весьма немало.
И, прислушиваясь к ощущениям, она балансировала между детством и взрослостью.
Душ-водопад в этот раз ей понравился больше.
Однако…
Не всё ли время следит за ней Огустина?
Лена так стеснялась строгой «гувернантки», что готова была на какую-нибудь дерзкую глупость.
Но просто решила, что раз у них тут так заведено, то нужно и наедине с собой вести себя так, будто ты «под колпаком».
Эта мысль доставляла массу неудобств.
Невозможно
Даже мыться хотелось, обнажаясь по частям.
Но Лена переборола себя.
Подозрения подтвердились, когда Огустина точно к концу водных процедур явилась с одеждой.
На этот раз вместо похода в гардеробную «гувернантка» сама принесла то, что Лене следовало надеть.
«Черевички» со шнуровкой, длинное платье изумрудного цвета с запахивающейся на бедре юбкой. И лентами спереди от талии до груди. Огустина помогла завязать хитрый бант на бедре и четыре банта спереди, для чего оказались и нужны ленты. Рукава надевались отдельно и пристегивались крючками к плечам. Они были двойными: до запястья в обтяжку и поверх – до локтя широким колоколом.
Все кромки платья были обшиты тонким и прихотливым золотым орнаментом.
Огустина властно усадила Лену перед зеркалом и наплела на полупросушенной полотенцами-промокашками голове штук двадцать косичек, с бантиками папильоток на концах, которые уложила, собрав в букетик на затылке, и закрепила заколкой из какого-то зеленого с бурым полупрозрачного материала.
Прическа напомнила Лене фильм «Небесные ласточки». И девочка почувствовала себя в таком виде какой-то легкой и легкомысленной.
Сделалось чуточку спокойнее.
Огустина настояла на том, что юной леди нужно работать над лицом, и намазала ее каким-то кремом, слегка стянувшим кожу и пахнущим резковато.
Однако к концу процедуры крем исчез с лица, впитался или испарился, сделав кожу мраморно сияющей и будто светящейся изнутри.
И запах из резкого стал легким, приятным, едва уловимым.
«Ага!» – подумала Лена.
В довершение Огустина разошлась и, заявив, что руки юной леди совершенно непозволительно запущены, предложила розовые перчатки из мягкой ткани.
Лена померила.
Перчатки были приятны на ощупь, но широкие, безразмерные. Пальцы в них болтались, и выглядело это, на взгляд Лены, смешно.
Огустина сказала, что нужно надеть перстни и кольца поверх и тогда будет хорошо. И носить не снимая до вечера, несколько дней, пока руки, многими трудами Огустины, не превратятся в изящные ручки настоящей юной леди.
При этом «yang lady» всё время звучало слитно, как «миледи».
– Ну, уж фигушки! – заявила Лена и сняла перчатки.
Огустина не настаивала, но качала головой и была недовольна.
«Этой позволить себя опекать, так она на шею сядет и не слезет!» – решила Лена.
Когда «гувернантка» дала понять, что на этом всё, Лена язвительно поинтересовалась, не забыла ли та чего.
Огустина подумала, но заверила, что ничего, по ее мнению, не забыто. Уж она-то знает.
Тогда Лена напомнила, what about… бельишка. Платье платьем, но и трусики неплохо бы…
Огустина переменилась лицом и заявила, что это вовсе не то платье, под которое надевают что-то. Оно же видно будет. А это совсем неприлично!