Человек-саламандра
Шрифт:
– Хорошо, – вновь согласился Кантор. – А каторжник… Если и рыщет, то уже не здесь. Он уже далеко! И не каторжник он. Он гораздо хуже. Но вас пусть это не беспокоит. Вашим людям придется столкнуться не с ним.
Председатель остался здесь, для того чтобы всё организовать. Возвращаться с Кантором на паромоторе он отказался. Его должен был подобрать конный экипаж, который будет возвращаться от маяка.
– Как вы узнали, что пуля не сможет пробить стекло? – спросил Лендер на обратной дороге.
– Узнал? Я не знал этого, – ответил
Он скрыл, что в тот момент почувствовал то же самое, что, наверное, чувствовал Хиггинс, когда разбивал свой приклад. Какое-то необъяснимое раздражение. Лесная находка была как-то непостижимо отвратительна, противна самому человеческому разумению. И антаер просто хотел разрубить узел, который не мог распутать. Не получилось.
Гадкое дело. Неправильное дело. Оно неправильно началось, неправильно продолжается и ничем путным закончиться не может. В этом Кантор, безусловно, уверен.
Под слабый монотонный шум водопада хорошо плакалось.
Маленькое плетеное креслице было очень удобным для того, чтобы начать жалеть себя изо всех сил. И Лена жалела.
Вновь ее охватило ощущение холодной больничной жути, будто ее маленькую забыли в детском саду.
Она, разумеется, не могла бы объяснить, чего это вдруг разревелась. И мы тоже не возьмемся перечислить хотя бы краткий перечень возможных причин.
Просто хреново стало вдруг на душе. Уныло и скверно. От всего этого чудесного дома веяло холодом.
Она взглянула вверх, и переплеты прозрачного свода, над которыми плыли облака, показались паучьей сетью, а стекла зеркалами, в которых по какой-то прихоти отражается небо, как в глади озера, а мир сделался перевернутым, опрокинутым…
Почему-то вспомнился один случай.
Хотя, нет, не «почему-то», а наоборот – ясно почему. Она всегда вспоминала об этом, когда задавалась вопросами из области неразрешимых.
Когда в левой стороне груди сжалось от неизбывного одиночества, Лена подумала: «Почему сердце слева?» И, как всегда в подобных случаях, сознание, ища спасения от эмоций, зацепилось за вопрос, принялось работать над ним, сделало его важным.
И тогда вспомнился академик – специалист по неразрешимым вопросам бытия.
На вершине Кохты в Бакуриани, где Лена была с двоюродным братом, студентом, компания молодых людей загорала на солнышке. И девушки радовались удивительному голубому цвету неба в зимний день. Небо действительно сияло, будто светилось всё, по всей «поверхности» небосклона.
Один из студентов решил блеснуть познаниями в физике и заявил:
– Цвет неба объясняется тем, что по закону Релея рассеяние света пропорционально третьей степени частоты, и голубой свет, имеющий большую частоту, сильнее рассеивается.
От этого, дескать, и получается такой эффект, будто всё небо светится ослепительным и насыщенным голубым светом.
Тогда в разговор вмешался пожилой, седой физик, над которым
– Юноша! Рассеяние света – явление обратимое. И не может содержать нечетных степеней частоты. Закон Релея содержит не третью, а четвертую степень этой частоты. Допустив нечетную степень частоты в рассеянии, мы нарушаем закон обратимости природы, а значит, и всю термодинамику.
Лена ничего не поняла, кроме одного: физики знают, почему небо голубое, но не хотят объяснить это понятным языком. И это плохо, со стороны физиков. Но они также не позволят объяснять это и неправильно. И с их стороны это как раз очень хорошо. Лучше непонятное, но правильное объяснение, чем неправильное, вне зависимости от того, понятно оно или нет.
Позже Лена решилась заговорить с ученым и спросила, почему же небо голубое. И он ответил, но она не запомнила. Осталось в памяти только строгое замечание: «Мы нарушаем закон обратимости природы, а значит, и всю термодинамику».
В этом была какая-то сладкая жуть от прикосновения к сокровенному знанию о том, что же и как же происходит в мире. И Лена попросила объяснить ей. Про обратимость. В этом слышались куда более грозные понятия вроде «вечности» и «бессмертия». Ведь если что-то можно однажды обратить, то, значит, можно и переделать, а если не получилось, то обратить вновь, и так до тех пор, пока не получится как надо.
– Есть такая теорема, – сказал ученый, – все уравнения физики, кроме слабых взаимодействий, а значит, и явления природы, ими описываемые, не изменяются при изменении знака времени. Они, дитя мое, выглядят одинаково, смотреть ли на них из прошлого в будущее или из будущего в прошлое. Из этого и следует, что обратимые величины могут быть только четными функциями частоты. Понятно?
Лена хотела было в свои тогдашние четырнадцать с месяцами обидеться на «дитя мое», но он вдруг сказал:
– Я вижу, вы хорошо управляетесь с лыжами. Не поднатаскаете старика? Я полагаю, кроме навыка и практики, должна быть какая-то метода. Просветите.
Подобная просьба не могла не польстить Лене. И старый да малый заскользили по склону.
Много занятного поведал ей этот человек.
– Как вы решаете задачу? – спросил он однажды.
– Читаю условие в учебнике и начинаю думать, по какому закону происходит то, о чем в нем говорится, – ответила она, немного подумав.
– Тогда мне с вами будет проще разговаривать.
– Почему?
– Потому что многие студенты говорят, что вспоминают формулу.
– А это неправильно? – удивилась Лена.
– Правильно, но это навык, а не метод. От закона идти вернее. Вы сразу беретесь за принцип, поэтому явление становится понятным. А дальше уже дело техники. Применение технического приема живет не в голове, а на кончике карандаша. Но я имел в виду другое, когда спрашивал про задачу.