Человечность
Шрифт:
Утром он вспомнил историю Пылаева, и к ощущению неведомой утраты у него опять добавилась тревога, хотя ничего не случилось: все было обычно, как вчера и позавчера.
— Поторапливайтесь, — напоминал Костромин.
— Жизнь солдатская: только лег — подымайся. — зевал Пылаев.
— Ты чего мой сапог надеваешь? — хихикал мордвин Анфимов, новичок из пехоты.
Начался новый день.
Крылова вызвал к себе комбат.
— Штаб полка знаешь где?
— Нет, не знаю.
— Пройдешь поле, спустишься вниз, а там спросишь.
— Отчасти.
— Ну, иди.
За полем, в лощине, маршировали стрелковые роты, сотни и сотни людей. Полк восстановил свои силы и готовился к тяжелой фронтовой работе.
Крылов нашел домик-землянку особого отдела, назвал часовому свою фамилию, тот пропустил его внутрь. Начальник особого отдела сидел за столом.
— Товарищ капитан, по вашему вызову красноармеец Крылов явился.
— Оставьте оружие и проходите. Садитесь. Как служится? Довольны ли товарищами?
Крылов ждал главного разговора и на эти ничего не значащие вопросы ответил односложно.
Потом начался допрос, долгий и утомительный. Крылов вынужден был начать свой рассказ с того августовского вечера, когда он поскакал на комиссаровом коне, и кончил днем седьмого марта, когда он, отстав от партизанского отряда, пришел в противотанковую батарею. Рассказывая, он был предельно внимателен и точен, но уязвимый пункт у него все равно оставался: Ямполь. Крылов так и сказал: он не понимает, почему их тогда пропустили к партизанам…
Вопросы капитана Суркова звучали подчас неожиданно и странно.
— Немецкие пассажирские вагоны отличаются от наших?
— Не знаю.
— Куда ты обязан был прийти?
В вопросе Суркова, перешедшего на «ты», содержался сложный подтекст, но Крылов не обратил на него внимания.
— К вам, наверное.
— Когда ты ускакал от батальона, тебя кто-нибудь видел?
— Батальонные разведчики.
Множество таких вопросов утомило его. Он облегченно вздохнул, когда капитан Сурков прекратил допрос.
— Теперь напишите о том, что рассказали, и можете идти, — Сурков опять обращался на «вы».
Через три дня Крылова опять вызвали в особый отдел. Сурков бесстрастным голосом возобновил допрос, обращая теперь внимание на контакты Крылова с немцами и полицией. Оставив еще несколько исписанных листков, Крылов ушел в батарею.
Никто из его товарищей не напоминал ему об особом отделе. В их молчании он чувствовал скрытое недоверие к нему. Он доискивался первопричины этого чувства, пока она не открылась ему во всей своей простоте: никто из них и представления не имел, что такое плен и как в него попадают. А вот партизаны знали это и доверяли беглецам из плена без всяких условий. Даже подробностями бегства не интересовались. То партизанское доверие раскрепощало Крылова, а эта молчаливая недоверчивая недоброжелательность подтвердила его предположения. Крылов шел мимо группы батарейцев, окружавших младшего сержанта Маякина. Кадровик Маякин был человек приметный, комсорг, хорошо знал батарейные дела, с товарищами держался чуть официально.
—
— Был в армии, под Сталинградом сдался в плен, — сказал Маякин. — Ну, как у вас дела?
Крылов усилием воли сдержал себя, промолчал, но эта небрежная, мимоходом брошенная фраза Маякина впилась в него, как заноза. Самое обидное заключалось даже не в словах, а в тоне, каким они были сказаны, — категорическом и равнодушном. Если так думал не один Маякин, то вокруг Крылова образовалась пустота.
Его в третий раз вызвали в особый отдел. С капитаном Сурковым был майор, и Крылов рассказывал теперь майору то, что уже рассказал Суркову.
В батарею он вернулся полный недоумения и непривычной для него растерянности.
— Ну что? — поинтересовался Афанасьев. — Не сладко?
В вопросе комбата было больше понимания и поддержки, чем могло быть в любых утешительных или ободряющих словах, и Крылов подумал, что человек, наверное, до тех пор по-настоящему не освоится на новом месте, пока не испытает и хорошее и плохое. Лишь пережив радость успеха и горечь неудач, почувствовав тепло понимания и холод равнодушия, он может сказать, что здесь его дом…
Последние дни июня. Солнце на курском небе пылало все жарче, лето вступило в свою зрелость, а солдатская служба продолжалась по-прежнему — с ее повседневными трудностями, маленькими радостями и недоразумениями.
Вот сорокапятчики закатывают орудие на место, спешат в землянку. Всем хочется пить. Заряжающий Омский хватает кружку, сует в ведро, но там сухо. Грузчик по гражданской профессии, Омский разражается ругательствами, смягчив их до определенного предела. Негодование Омского справедливо, и все негодуют вместе с ним, так как воды в ведре действительно нет, а о ней обязан был позаботиться очередной дежурный по землянке.
— Паразит, сквалыга, рожа! — возмущается Омский. — Воды ему трудно принести, а?!
С каждым словом он распаляется сильнее и уже обещает пересчитать ленивому дежурному ребра. Обеспокоенные сорокапятчики поглядывают друг на друга, надеясь поскорее выявить виновника переполоха.
— Пылаев сегодня дежурит!
— Вчера дежурил! — возражает Пылаев.
— Сейчас я скажу, кто дежурный, скажу! — Омский снимает с сучка тетрадный лист, на котором рукой Климова аккуратно, по дням расписано дежурство сорокапятчиков, поворачивается к свету, уличающе смотрит на Костромина. — Какое сегодня число? Двадцать восьмое? Так. Дежурный. Омский.
Над этой историей хохотала вся батарея. Даже комбат не остался равнодушен к ней. Собрав подчиненных на очередную политинформацию, он будто невзначай проговорил:
— Водички бы. Кто сегодня дежурный?
— Омский! — отозвалось десятка полтора голосов.
Крылова опять вызвали в особый отдел.
— С тобой побеседует этот товарищ, — предупредил капитан Сурков, сразу перейдя на «ты».
Крылов увидел хорошо сложенного мужчину лет тридцати. Необычно было встретить в расположении прифронтовой воинской части человека в штатском.