Человечность
Шрифт:
— Вспомнил, как фамилия?
— 245.
— Ну и дурак, — выругался лейтенант. — В комендатуру захотел? Мы сами могли бы подыскать тебе… местечко.
— Какая разница, откуда на тот свет.
Полицейские уже с любопытством поглядывали на беглеца, упорство которого раздражало и удивляло их.
— Лейтенант, может, он еврей?
— Какой из него еврей — скорее цыган или турок. Ты еврей? — лейтенант раздумывал, бить или не бить.
— Серая или черная — все равно кошка.
— Шлепнуть его! — нетерпеливо выкрикнул полицай. — Может,
Кулак лейтенанта опять сшиб пленного с ног. Тот не сразу пришел в себя.
— Ты комиссар?
— А ты?..
— Шлепнуть и все!
Лейтенанту тоже не хотелось возиться с пленным, но согласно распоряжению коменданта беглеца следовало передать немецким властям.
— Сунь его пока в подвал, — приказал лейтенант.
Пленного вывели из участка. Беглец был широкоплеч, прихрамывал на одну ногу, смуглое, как у цыгана, лицо в кровоподтеках. На полпути он остановился, тяжело дыша.
— Иди-иди!
Бывшего десантника-добровольца Ляликова впихнули в полутемный подвал. Он сделал несколько шагов и потерял сознание.
Саша Лагин уже до колен провалился в снеговую жижу, а надо было сделать еще шагов двадцать вниз. Речушка-то ерундовая — летом, наверное, перепрыгнуть можно, — а теперь здесь ни пройти, ни проехать.
— Вертай назад, старшина, — предложил сержант Митяев, он тоже стоял по колени в воде. — Чево ревматизм наживать? Пойдем погреемся, мосток утром срубим.
Сапоги у Саши были полны воды, ледяной холод, будто железом, прокалывал тело.
— Пошли, сынок, пошли, — повторил Митяев. — Раны-то у тебя живые еще…
Саша повернул назад. Саперы освободили ему чурбак у костра.
— И чево они там думают! — ворчал сержант, выливая из сапог воду. — Попробовали бы тут ночку просидеть. Подумаешь, мосток. Фронт теперь стоит, спешить некуда.
Уже почти месяц Саша служил в саперном батальоне. Не сразу привык к новому месту и новым людям. Тут и войны-то не было — была только работа, но такая, что с ног падай. А люди здесь подобрались мастеровые: доверь таким срубить дом — обнесут кружевом из дерева, будто и не дерево вовсе, а шелк.
По дороге, надрывая моторы, приближались грузовики. «Нелегкая их несет», — подумал Саша. Он только что начал согреваться у костра.
— Кто здесь командир? — спросил, подходя, человек в полушубке.
— Я, — ответил Саша, надевая мокрый сапог. Хорошо, что портянки высохли.
— Проехать надо.
— Мост будет утром.
— Хлеб везем и махорку, на передовой без курева сидят.
— Без махорки солдату никуда, лучше уж без хлеба, — сказал Митяев. — Закурить не найдется?
— Найдется, закуривай.
Саперы тотчас свернули по цигарке — они сами уже неделю жили без табака.
— Конечно, — размышлял Митяев, — солдату бы к утру хлеба да махорки, в окопах не мед. Только и тут вода негретая.
— Ребята, может, наладите как, а? Лишь бы проехать…
Саперы ждали, что скажет взводный. Этот молодой парень слов на ветер не бросал, а в
— Темно. Люди вторую ночь не спят, не железные ведь…
— Понимаю, старшина. Федюнин, неси махорку, хлеб, колбасу и котелок водки — полный, тут ребятам не горячая баня!
Минут через пять Федюнин принес котелок с водкой и вещмешок.
— Вот, товарищ капитан…
— Я сказал, полный! Чего им тут на всех!
Сержант принес еще водки — в другом котелке.
— Сколько вас тут? — спросил капитан.
— Десять.
Капитан вручил каждому саперу по пачке махорки, хлеба дал на всех — пять буханок, добавил еще два круга колбасы и принялся разливать водку.
Саперы оживились.
— Оно, товарищ капитан, конечно, — проговорил Митяев, — водка сейчас первое дело. Ну а ежели к нам по-людски, а не с налета, мы тоже по-людски сделаем.
Все выпили, закусили. Капитан тоже выпил.
— Готовы? — спросил Лагин.
— Свяжем клеть и спихнем вниз, — предложил Митяев. — Часа на два работы, ежели поспешить. Товарищ капитан, пусть ваши люди запалят еще два костра.
Лагин встал, погасил окурок.
— Начнем.
Кому-то надо было промерить глубину лощинки — Саша спустился вниз. В сапогах у него снова была вода, вода поднялась выше колен, но, к счастью, на этом уровне остановилась. «Ничего, у костра обсушусь, — сказал он себе. — Зато утром на передовой получат махорку и хлеб…»
Была ночь — одна из сотен подобных себе.
Валя Пилкин давно исчез в морской пучине, Костя Настин смешался с другими солдатами в придорожной братской могиле.
Грошов, Карасев и Пятериков привычно спали на своих кроватях вдали от войны.
Лида Суслина перевязала последнего раненого и калачиком свернулась рядом, положив под голову санитарную сумку.
Бывший десантник-доброволец Седой, мучимый бессонницей, курил папиросу за папиросой и думал о своих товарищах, продолжающих шагать по фронтовым дорогам.
Женька Крылов метался в тифозном жару, а Саша Лагин стоял в ледяной воде и выравнивал бревенчатую клеть, чтобы на рассвете пехотинцы в окопах получили табак и хлеб.
4
ТИФ — ОТДЫХ ОТ ВОЙНЫ
Сколько времени Крылов провалялся на соломе, он не знал. Темнота сменялась светом, снова заполняла помещение, а он все лежал на том же месте. И красноармеец, которого положили рядом, был тут же, но уже не стонал, а только тяжело, хрипло дышал. И справа и слева тяжело, хрипло дышали. Крылов оглядывал соседей и снова впадал в забытье. Временами его встряхивали, тогда он видел чьи-то сапоги, склоненную над ним голову, руки с миской и кружкой. Он что-то глотал, чтобы от него поскорее отстали и чтобы он опять мог ощутить удушливый покой. Но иногда ему требовалось выйти на улицу. Он подтягивал под себя ноги и руки, солома под ним сдвигалась в бугорок, доски пола обнажались, и тогда он равнодушно наблюдал, как на полу копошились вши. Потом он полз к выходу.