Человечище!, Белкин Лёша

Человечище!

на обложку

Белкин Лёша

Шрифт:

Я жив, живу… я – маленький бог этого серого и унылого мира. И космические часы

гонят свои стрелки по кругу, зачем-то отсчитывая бессмысленные секунды длиною в

вечность. Я – бог! Ликуй каверзная мудрость бесцветной души, я – живой и воплощенный

Христос. Жаль, что недолго мне жить в этом сумеречном мире, ибо облаченная в пурпур

уже идет за мной…

Бутылка моих безрадостных дней опустошена. Синусоида моего пульса отказывается

трепетать, я уйду отсюда уже через час. Один час

этого мира и неба его есть у меня, всего

один час. Бог слаб, чтобы быть богом; я чересчур силен, чтобы оставаться собой – жалким

пресмыкающимся в человечьей шкуре. В пустыне собственных страхов…

Я лежу в тени желтоглазого города, время течет тихо, я лежу почти не дыша. Мне это

незачем. Я устал воровать и обманывать. Да и кого я могу обмануть?.. Железной сон

оковывает меня, становится мне латами моей гордой усталости. Она уже близко, я

чувствую.

Пусть придет. Все равно от нее не спрячешься. И где? В самом себе? Чтобы потом,

выслеживая очередную жертву, вдруг понять, что жертва – это и есть ты?.. Или будучи

настигнутым чьей-то злою волей, чьей-то жертвенной яростью – вдруг увидеть в своих

убийцах собственное отражение, лицо, искаженное гневом?.. Ну уж нет.

Каждый божий день мы убегаем, прячемся от смерти, а ей все нипочем. Смешны ей

наши жалкие потуги. По дороге судеб, на спертом дыхании – хрипы в горле и мольбы о

пощаде не принимаются – далеко не убежишь. И падать нельзя. Упал – значит, сдался.

Куда тут деться? Она настигнет. И не надо ей будет тратить столько сил и средств, сколько тратим на свой побег мы.

Бежать вечно нельзя: превращенные в губку легкие, загнанное сердце, отяжелевшие от

усталости ноги – однажды ты не сможешь сделать больше ни шагу. Остановка – это и есть

смерть.

Правда, умереть можно и раньше. А что если в воспаленном мозгу вдруг, ненароком

проскочит искра крамольной мысли: куда я бегу? Зачем? Надо ли мне бежать? Ну и так

далее… И привыкший к непрерывному бегу организм откажет. Это называется

Безысходность. И Безысходность тоже означает смерть.

Она беспощадна; Старуха везде и во всем. Она рядом, впереди тебя и за твоей спиной.

Кто посмеет оглянуться, посмотреть в ее глаза? Нет, бежать, бежать, бежать без оглядки.

И я один-одинешенек вижу Ее, чувствую Ее. Как последний пельмень на дне тарелки, сиротливо я смотрю в безразличное небо. Что оно скажет мне напоследок, уронит ли

скупую свою слезу?.. Нет, небо смолчит.

Все же я – не Христос. Я сильнее. Но сила моя – слабость моя. Чтоя скажу я вам, идущим

за мной? Смогу ли что-то сказать?

И великая истина станет великой ложью. Нет никакого света и никакой тьмы. Есть

повсеместная обыденная серость. И безуспешная попытка к бегству от нее.

К побегу от

смерти.

Все линии однажды сходятся в одной точке. Обязательно сходятся, куда бы они не шли.

Я роняю слишком много слов (пустых слов) только для того, чтобы однажды вот так

найти одно единственное слово, свою точку пересечения всех линий. Уже час как я умер.

Умер лишь для того, чтобы заново родиться. И снова куда-то идти, к чему-то стремиться, снова от смерти – и к смерти же – бежать. Таков закон, которому я не в силах

противиться, и никто не в силах.

Но идите же – и вы придете. Я сам разбил себе череп кастетом; перешагните через меня и

идите. Моя тень, отделившаяся от тела, пойдет за вами следом. И сотни других теней и

потерявших смысл картинок, и Она.

Познайте себя, узрите в себе своего смертельного врага. Бес и ангел – это все я, это все

вы – каждый из нас.

Артист вновь на сцене, его герой живет; и факелы дышат, и трубы гудят.

Песнь Смерти.

Гори огонь, курись ладан, лейся свет…

Звон и тени кружат в дикой пляске;

Йокс, носум, хрусталь сердец играет бликами,

Шаловливыми огоньками.