Чехов Том второй

Чехов Антон Павлович

По осмотре постели Дюковский отрапортовал:

–  Ни кровяных, ни каких-либо других пятен… Свежих разрывов также нет. На подушке следы зубов. Одеяло облито жидкостью, имеющею запах пива и вкус его же… Общий вид постели дает право думать, что на ней происходила борьба.

–  Без вас знаю, что борьба! Вас не о борьбе спрашивают. Чем борьбу-то искать, вы бы лучше…

–  Один сапог здесь, другого же нет налицо.

–  Ну, так что же?

–  А то, что его задушили, когда он снимал сапоги. Не успел он снять другого сапога, как…

–  Понес!.. И почем вы

знаете, что его задушили?

–  На подушке следы зубов. Сама подушка сильно помята и отброшена от кровати на два с половиной аршина.

–  Толкует, пустомеля! Пойдемте-ка лучше в сад. Вы бы лучше в саду посмотрели, чем здесь рыться… Это я и без вас сделаю.

Придя в сад, следствие прежде всего занялось осмотром травы. Трава под окном была помята. Куст репейника под окном у самой стены оказался тоже помятым. Дюковскому удалось найти на нем несколько поломанных веточек и кусочек ваты. На верхних головках были найдены тонкие волоски темно-синей шерсти.

–  Какого цвета был его последний костюм?
– спросил Дюковский у Псекова.

–  Желтый, парусинковый.

–  Отлично. Они, значит, были в синем.

Несколько головок репейника было срезано и старательно заворочено в бумагу. В это время приехали исправник Арцыбашев-Свистаковский и доктор Тютюев. Исправник поздоровался и тотчас же принялся удовлетворять свое любопытство; доктор же, высокий и в высшей степени тощий человек со впалыми глазами, длинным носом и острым подбородком, ни с кем не здороваясь и ни о чем не спрашивая, сел на пень, вздохнул и проговорил:

–  А сербы опять взбудоражились! Что им нужно, не понимаю! Ах, Австрия, Австрия! Твои это дела!

Осмотр окна снаружи не дал решительно ничего; осмотр же травы и ближайших к окну кустов дал следствию много полезных указаний. Дюковскому удалось, например, проследить на траве длинную темную полосу, состоявшую из пятен и тянувшуюся от окна на несколько сажен в глубь сада. Полоса заканчивалась под одним из сиреневых кустов большим темно-коричневым пятном. Под тем же кустом был найден сапог, который оказался парой сапога, найденного в спальне.

–  Это давнишняя кровь!
– сказал Дюковский, осматривая пятна.

Доктор при слове «кровь» поднялся и лениво, мельком взглянул на пятна.

–  Да, кровь, - пробормотал он.

–  Значит, не задушен, коли кровь!
– сказал Чубиков, язвительно поглядев на Дюковского.

–  В спальне его задушили, здесь же, боясь, чтобы он не ожил, его ударили чем-то острым. Пятно под кустом показывает, что он лежал там относительно долгое время, пока они искали способов, как и на чем вынести его из сада.

–  Ну, а сапог?

–  Этот сапог еще более подтверждает мою мысль, что его убили, когда он снимал перед сном сапоги. Один сапог он снял, другой же, то есть этот, он успел снять только наполовину. Наполовину снятый сапог во время тряски и падения сам снялся…

–  Сообразительность, посмотришь!
– усмехнулся Чубиков.
– Так и режет, так и режет! И когда вы отучитесь лезть со своими рассуждениями? Чем рассуждать, вы бы лучше взяли для анализа немного травы с кровью!

По

осмотре и снятии плана местности следствие отправилось к управляющему писать протокол и завтракать. За завтраком разговорились.

–  Часы, деньги и прочее… все цело, - начал разговор Чубиков.
– Как дважды два четыре, убийство совершено не с корыстными целями.

–  Совершено человеком интеллигентным, - вставил Дюковский.

–  Из чего же это вы заключаете?

–  К моим услугам шведская спичка, употребления которой еще не знают здешние крестьяне. Употребляют этакие спички только помещики, и то не все. Убивал, кстати сказать, не один, а минимум трое: двое держали, а третий душил. Кляузов был силен, и убийцы должны были знать это.

–  К чему могла послужить ему его сила, ежели он, положим, спал?

–  Убийцы застали его за сниманием сапог. Снимал сапоги, значит не спал.

–  Нечего выдумывать! Ешьте лучше!

–  А по моему понятию, ваше высокоблагородие, - сказал садовник Ефрем, ставя на стол самовар, - пакость эту самую сделал никто другой, как Николашка.

–  Весьма возможно, - сказал Псеков.

–  А кто этот Николашка?

–  Баринов камердинер, ваше высокоблагородие, - отвечал Ефрем.
– Кому другому, как не ему? Разбойник, ваше высокоблагородие! Пьяница и распутник такой, что и не приведи царица небесная! Барину он водку завсегда носил, барина он укладывал в постелю… Кому же, как не ему? А еще тоже, смею предположить вашему высокоблагородию, похвалялся раз, шельма, в кабаке, что барина убьет. Из-за Акульки все вышло, из-за бабы… Была у него солдатка такая… Барину она пондравилась, они ее к себе приблизили, ну, а он… известно, осерчал… На кухне пьяный валяется теперь. Плачет… Врет, что барина жалко…

–  А действительно, из-за Акульки можно осерчать, - сказал Псеков.
– Она солдатка, баба, но… Недаром Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану… привлекательное…

–  Видал… Знаю… - сказал следователь, сморкаясь в красный платок.

Дюковский покраснел и опустил глаза. Становой забарабанил пальцем по блюдечку. Исправник закашлялся и полез зачем-то в портфель. На одного только доктора, по-видимому, не произвело никакого впечатления напоминание об Акульке и Нане. Следователь приказал привести Николашку. Николашка, молодой долговязый парень с длинным рябым носом и впалой грудью, в пиджаке с барского плеча, вошел в комнату Псекова и поклонился следователю в ноги. Лицо его было сонно и заплакано. Сам он был пьян и еле держался на ногах.

–  Где барин?
– спросил его Чубиков.

–  Убили, ваше высокоблагородие.

Сказав это, Николашка замигал глазами и заплакал.

–  Знаем, что убили. А где он теперь? Тело-то его где?

–  Сказывают, в окно вытащили и в саду закопали.

–  Гм!.. О результатах следствия уже известно на кухне… Скверно. Любезный, где ты был в ту ночь, когда убили барина? В субботу, то есть?

Николашка поднял вверх голову, вытянул шею и задумался.

–  Не могу знать, ваше высокоблагородие, - сказал он.
– Был выпимши и не помню.