Частица тьмы
Шрифт:
Но вчера было не так, как раньше, в других случаях. Раньше я никогда не могла вспомнить ночные кошмары после пробуждения, но кошмары прошлой ночи помню целиком. Произошло ли так из-за того, что прекратилось влияние Септы?
Как и раньше, мне было страшно, я кричала от боли, но в этот раз все осознавала. Я понимала, что это не галлюцинация, не ночной кошмар, что это реально. Что это на самом деле произошло. Не со мной, но с той другой мной, которая таится в глубинах моего сознания столько, сколько я себя помню. В последнее время Септа своими фокусами принуждала
Шэй была со мной прошлой ночью, но вместо того, чтобы прогнать другую меня, осталась и помогла справиться с воспоминанием, потому что это было именно воспоминанием. Она знала, потому что видела это своими глазами.
И Шэй знала ее, узнала ее: другую меня.
«Это Дженна», — удивленно прошептала она у меня в голове.
Имена имеют силу. Тогда Дженна считала себя мной в своем воспоминании об огне и боли, как я порой считаю себя ею. Наши жизни так переплетены, что, услышав ее имя, я увидела, кто она на самом деле.
Имя Келли тоже имеет силу, и оно мое: я возвращаю его.
20
ШЭЙ
Я бегу через общину к Ксандеру сказать ему в лицо то, чему он сопротивлялся на расстоянии.
— Ксандер! Вот ты где. Мы должны немедленно уходить отсюда. Может быть, еще не поздно избежать эпидемии.
— Нет, — говорит он. — Мы должны остаться и бороться.
— Бороться? Бога ради, о чем ты? С этим невозможно бороться. Люди умрут, большинство из них, если не все.
Он качает головой, и его аура излучает печаль и что-то еще, что я не могу распознать.
— Мы останемся и будем бороться, потому что это единственное, что мы можем сделать.
Ксандер ведет меня в большой зал. Сюда, где мы объединялись вчера вечером, сейчас приносят больных. Их пятеро, заболевших членов общины, все в агонии, лежат на соломенных тюфяках на полу.
Уже пятеро.
Слишком поздно бежать.
Мне становится страшно за Келли. Я устанавливаю с ней мысленный контакт, чтобы убедиться, что с ней все хорошо. Она говорит, что все в порядке, что мне следует остаться, чтобы помочь, чем можно, и обещает оставаться дома.
Впервые я рада, что ее держат отдельно, что ее дом в стороне ото всех остальных.
Она храбрая. Она не думает, что заболеет, и мне остается только надеяться, что она права.
Это ведь я устроила так, чтобы Келли пришла вчера обедать вместе со всеми. А вдруг она заразилась еще тогда, когда мы не знали, что к нам пришла эпидемия? Я никогда не прощу себя за это.
Септа отчаянно старается облегчить их боль, забрать ее себе, и я уважаю ее за это. Она передает свою волю: «Они мои. Они не могут умереть, я этого не допущу!» Но заболевших становится все больше и больше. И вскоре первые несколько человек умирают, несмотря на все ее усилия не допустить этого.
Что я могу сделать, чтобы это остановить?
Впервые об аурах я узнала из книг Ксандера в его доме на Шетлендах. У моей ауры цвета и оттенки радуги:
Мне хочется убежать, но я заставляю себя встать на колени перед девочкой. Меган. Она не старше Беатрис.
— Так больно, — всхлипывает она, и я понимаю, что должна помочь. Должна попытаться найти способ остановить эту болезнь.
Что вызывает такую боль? Почему смерть наступает так быстро?
Я проникаю в ее сознание, и от мучительной боли, которую испытываю вместе с ней, едва не забываю, что должна сделать: облегчить ее страдания, увидеть, откуда берется боль.
Я немного смягчаю боль, забираю ее на себя, чтобы рассеять, насколько это возможно, не утратив способности думать. Затем заглядываю внутрь пристальнее, глубже.
В ее крови есть нечто, чего там быть не должно: компоненты клеток, мертвые и умирающие клетки, которые быстро распространяются с кровью по всему телу. Почему они умирают?
Так. Сосредоточиться на одной поврежденной клетке. Что-то происходит, что-то необычное для здоровой клетки. Вся клетка производит все больше и больше нового протеина, которого в нормальном состоянии здесь быть не должно, причем с бешеной скоростью. Клетка очищается для аминокислот, строительных кирпичиков протеина; он уничтожает необходимые компоненты клетки и ее стенки и, в конце концов, клетка лопается как мыльный пузырь.
Это ускоренное производство протеина повторяется везде, словно каждая клетка в теле превращается в опухоль, которая растет и растет, пока клетка не уничтожает саму себя.
Теперь, когда я увидела, что происходит, могу ли нацелиться на клетку и исцелить ее?
Я сосредотачиваюсь на одной клетке, где выработка протеина только что ускорилась, посылаю исцеляющие волны, дабы блокировать выработку протеина — остановить процесс. И у меня получается! Я могу вылечить клетку.
Но пока я лечила одну, тысячи, десятки тысяч других умерли. Процесс идет слишком быстро, клетки погибают быстрее, чем я успеваю их вылечить.
Они лопаются, выбрасывая токсины в кровь, и кровь разносит яд по всем органам.
Боль… отказ органов… смерть.
Меган ушла. Маленькая девочка умерла. Так много боли, ее и моей.
Кошмарный день продолжается. Мы облегчаем их боль, как можем, и держим за руки, когда они умирают, но из-за нашего бессилия меня, как и Септу, переполняет та же безумная ярость. Неужели это все, что мы можем? Я одержима стремлением сделать все что угодно, лишь бы помочь им, но даже когда пытаюсь помочь тем, у кого болезнь еще не зашла так далеко, как у Меган, не могу остановить ее, исцеляя клетки по одной: процесс ускоряется и распространяется слишком быстро.