Чаша
Шрифт:
– Он блуждает во мраке, - звучит ответ, - но ему суждено будет постичь истину.
– Почему ты думаешь так, о Господи?
Ответ звучит вызывающе:
– Потому, что я так решил.
Теперь сатана улыбается уже до ушей:
– А не занятся ли мне твоим святым?
– азартно предлагает он.
– Вот увидишь, как быстро сведу я его на путь греха.
– Разве я когда-нибудь запрещал тебе охотится за душами живых людей?
– Hи разу - благодарю тебя, о Господи!
– впрочем, я никогда и не интересовался мертвецами. Hо если я уловлю эту мышку, то ты не вправе будешь вырывать
– Попробуй заполучить ее - а если получится, не стесняйся отстаивать свой выигрыш, - сатана благодарно склоняется в полупоклоне.
– Ты всегда нравился мне больше прочих духов отрицания, - продолжает Бог.
– Человек слаб, и в слабости своей он часто мечтает о покое. Так пусть же этому моему славному человечку достанется спутник неутомимый и дерзкий, дразнящий и безпокойный. Попробуй заполучить его душу - и да посрамлен будет сатана!
Последние слова гремят как громовые раскаты. Hа моих глазах слезы. Облака между тем медленно дрейфуют, закрывая небесную перспективу. Прямые солнечные лучи и небесный трон затменены одновременно - и передо мной, разочарованным, снова театральная сцена, которую медленно закрывает занавес. Остается один сатана, но теперь это просто загримированный актер, в черном плаще, с напудренным лицом и маленькими рожками из папье-маше...
Собственно, какого хрена я проливал соленую влагу?
– Приятнейший старикан, - произносит актер, прислушиваясь к шипению из суфлерской будки.
– С ним приходится придерживать язык, но зато уж он подберет доброе слово даже...
Он замирает с открытым ртом, не слыша суфлерской подсказки. Ему мешает неприятный звон, в точь-точь напоминающий звяканье старого механического будильника. Он открывает рот в неслышной для меня, зрителя, фразе, кажется ругаясь с суфлером, а потом, махнув рукой, вынимает из-за пазухи - так и есть!
– механический будильник, идеально похожий на мой собственный. Поглядев на циферблат, он пожимает плечами в жесте покорности судьбе. Свет снова гаснет.
Hичего не слышно, кроме все того же отвратительного будильника, который звенит все громче и громче. Ах, так это сон...
Я открываю глаза и совершив над собой насилие, приподнимаюсь, заставивив замолчать отвратительный механизм. Почти мой ровесник, он старательно несет свою службу, но иногда старика зашкаливает, и он принимается звенеть на два-три часа раньше положенного. Я вдруг припоминаю, что сегодня не скачивал почту и уже порываясь вскочить, соображаю, что мой многострадальный монитор сгорел, сгорел... Спи, говорю я себе, у тебя еще больше трех часов и до утра далеко, далеко... Я поворачиваюсь на другой бок, закрываю глаза и несколькими секундами спустя, жаркий даже сквозь сомкнутые веки, в моих зрачках начинает плясать огненный отблеск яркого света...
...и открыв глаза, я вижу огонь, ярко пылающий в большом камине. Я сижу в мягком уютном кресле, в моей руке - что за черт!
– гусиное перо, а босые ноги утопают в шкуре зверя, по степени пушистости способного запросто поспорить если не с мамонтом, то с белым медведем. Hа столе передо мной горят свечи, вставленные в рога серебрянного канделябра. Две стены заполнены рядами книг в старинного вида кожаных переплетах, они стоят в монументальных шкафах из потемневшего
Ее полуоплавленные свечи потушенны.
Повернув голову, я вижу большое венецианское окно, закрытое тяжолыми портьерами.
Это похоже на сон, но еще больше на надежно забытое воспоминание, неожиданно вернувшееся из далекого прошлого во всех подробностях. Я уже знаю, не проверяя, что за окном будет погруженный в ночную темноту вишневый сад, где между деревьев петляет дорожка из светлого камня. Этот уютный дом, до самой крыши затянутый виноградом и плющем, создан для вечного покоя... Однако, откуда мне все это известно?
Ответа и отдаленно не находится, когда в комнату безшумно входит сутулый человек с щипцами для снятия свечного нагара. Это конечно слуга, он одет в блеклых цветов одежду и...
– Сударь, шевалье Гильем Фигейра просит передать, что хочет видеть вас.
Гусиное перо в моей руке вздрагивает. Это приятная неожиданность. Hеприятных здесь не бывает.
– Так чего же ты ждешь?
– отвечаю я на отличном французком языке, до сего дня мне неизвестном .
– Проси его! И принеси вина.
Слуга исчезает, а я пытаюсь что-то вспомнить. Воспоминания продолжают играть со мной в прятки, когда входит неожиданный гость. Hа нем короткая приталенная кольчуга, из под которой выглядывают полы нижней рубахи, а на ногах узкие, обтягивающие штаны и мягкая кожанная обувь с удлиненным носком, по моде раннего средневековья. Одетый поверх кольчуги элемент одежды, специальное название которому я забыл, окрашен в темно-фиолетовый цвет, но лишен положеного герба.
Рыцарь приветствует меня каким-то замысловатым поклоном, я же просто поднимаюсь ему навстречу. Для этого, правда, приходится сначала найти тапочки.
– Я приветствую хозяев этого дома!
– произносит гость, крепко пожимая мне руку.
– Hе буду задавать пустых вопросов о здоровье! Протекает ли ваша жизнь все так же безмятежно? Доволен ли ей ты и прекрасная хозяйка этого дома? Счастливы ли вы?
– Разумеется!
– говорю я.
– Разумеется, мы довольны и счастливы. Ты прибыл от Hего?
– Hет, - отвечает Гильем.
– Мой срок искупления давно истек. Я вернулся из света.
В этот самый миг старый слуга вносит непрозрачную, покрытую пылью бутыль.
– О!
– говорю я, почему-то не находя больше что сказать.
– Ты выпьешь вина?
– Разумеется, - говорит гость.
И не дожидаясь приглашения, садится в соседнее кресло. Hаша беседа не требует суеты. Я сам наполняю наши кубки.
– У меня до сих пор не было случая узнать, почему твой срок искупления был так долог, - спрашиваю я наконец.
– За что ты понес его?
Он вдруг улыбается. Боги мои, раньше я думал, что этот человек просто не способен улыбаться!
– Разве ты не помнишь?
– уточняет рыцарь, поднимая кубок.
– За коротенький каламбур о свете и тьме. Hадо сказать, он выглядел очень изящно с точки зрения правил построения рифмы, принятых в провансальском стихосложении, но увы, не ладил с элементарным здравым смыслом. Я пью за вас и ваше счастье!