Чаша

Веприк Дмитрий

Сквозь сон слышны звуки, похожие на шум передвигаемой за полотняной завесой мебели. Потом загорается свет и возникает сцена, самая заурядная, закрытая занавесом, перед которой торчит старомодная суфлерская будка. Hа сцене стоят трое, разбухший пожилой толстяк в старомодном фраке, обвисшими щеками и золотой часовой цепочкой на животе, нормального сложения пестро одетый подрумяненный живчик и худой меланхоличный человек, в котором я по неясным мне самому признакам угадываю поэта.

Они сразу принимаются говорить, по очереди и на каком-то резко звучащем языке - я с опозданием соображаю каком -

более пригодном для отдачи воинских команд, чем для высокой поэзии. А они говорят именно стихами. Поскольку язык мне незнаком, то смысл речей я могу только угадывать по жестам, мимике и интонации.

Hачинает тучный щекан, обращаясь сначала к невидимой публике, а потом к худощавому поэту. Он о чем-то его уговаривает, поэт же отнекивается, делая драматические жесты и возводя руки вгоре. Подрумяненный приходит на помощь щекану, тоже в чем-то поэта убеждая, не уверен в чем, но кажется в том, что на жизнь надо смотреть веселее и проще. Тот возражает, и все это начинает мне напоминать какой-то сократический диалог в стихах, когда поэт вдруг сдается, выдав по прежнему непонятный, но длиный и несомненно возвышенный монолог. Стоя по сторонам, как конвоиры, другие двое умильно глядят на него, как на разрезаемый именинный пирог. Hаконец поэт умолкает, томно подняв руки ввысь, и следом за этим гаснет свет. Становится тихо и совсем темно, а когда свет снова загорается, я вижу совсем иную картину.

Ощущение первое: я где-то среди облаков, и одновременно в зрительном зале.

Второе впечатление усиливается тем, что облака какие-то неубедительные, то ли ватные, то ли картонные, и подсвеченые невидимым мне, но ярким как театральный прожектор солнцем. Hи соседей, ни зрительских мест, ни лож, ни партера, ни люстр над головой я не вижу, как ни стараюсь, я сейчас наблюдатель в чистом виде.

Причем облака не пустуют. Сейчас я вижу на одном из них группу... как бы это сказать, молодых людей, одетых в напоминающие ночные рубахи безвкусные просторные одежды, в которых принято изображать небожителей. Собственно, судя по крыльям за их спинами и по сияющему обручу над головой у каждого, смахивающего на электрическую дугу, это ангелы.

Они также принимаются говорить, поочередно произнося стихи на все том языке, который я, как не странно, начинаю понимать, хоть это понимание и приходит ко мне пока с вразумительностью хронически запаздывающего халтурного подстрочника.

Ясно только, что первый из этих крылатых выражает восхищение гармонией вселенной и ритмом сфер, напоминающими ему хорошо отрегулированный часовой механизм.

Отработав свой куплет, он передает очередь следующему. Тот восхищенно сообщает аудитории, что шар земной несется, кружась с непостижимой быстротой, что день сменяется ночью, что бушует море и чего-то там еще. Его щенячий восторг мне совершенно необьясним.

Третий жизнерадостный идиот с восторгом добавляет несколько эпитетов к описанию бури - чего они все в ней находят такого замечательного!? сообщает что-то про пламень истребления и грохочущий в небесах гром, тут же без всякой логики добавляя, что творец всех этих неприятностей сияет им всем высшим светом примирения.

И наконец все трое сливают голоса в общем куплете, сообщая, что их упование крепчает при виде

твердой руки создателя, творения которого так же велики, как и в первый день.

В разгар этого вокального идиотизма я замечаю четвертого участника действия. Он возник как по мановению руки, но стоит с таким видом, как будто весь этот хореографический кошмар ему смертельно надоел на весь остаток вечности. Он тоже крылат, но крылья его совсем иного рода, не белые лебединые, а черные кожистые, будто заимствованные у нетопыря-переростка. Кроме того он черен, его голову венчают небольшие рожки, а ноги оканчиваются роговыми копытами. Иначе говоря, этот и есть тот, о ком мы все подумали, в своем фирменном прикиде.

Hа лице сатаны убийственная ирония. Я его очень хорошо понимаю.

– Поскольку очередь дошла до меня, - начинает он, обращаясь к невидимому мне собеседнику, - то я не буду произносить громких речей о звездах, планетах и тому подобной ерунде. Это не мой стиль и начни я в подобном духе, ты сам лопнешь от смеха, если ты конечно на это способен...

– И однако же, ты достаточно многословен, - раздается голос, будто пронизающий насквозь всю вселенную, настолько величественный, что им можно заслушиваться часами.
– И о чем же ты собираешься говорить?

Все изменяется в один миг. Картонные облака становятся настоящими облаками.

Пробивающиеся в их разрывах лучи самого что ни на есть реального солнечного света высвечивают стоящий на самом высоком из облаков трон, на котором восседает старик в белых одеждах.

– Я собирался поговорить о человеке, - делая своим хвостом сложный жест, произносит сатана.
– О человеке, об этом забавном кумирчике мироздания, которого ты зачем-то решил одарить искрой своего божественного света. Сам человек именует эту искру разумом, но я что-то не замечал, чтобы этот разум мешал ему быть полной скотиной. Рискуя нарушить местный этикет, я назвал бы его каким-то безсмысленным насекомым...

Превращение халтурно исполненных декораций в величественные небеса не производит на сатану особого впечатления.

– Замолчишь ли ты наконец?
– звучит с высот небесного трона.
– Будто ты не способен сказать ничего хорошего о мире человеческом.

Хвостик сатаны выбивает веселую чечетку.

– Увы!
– говорит он с деланной грустью.
– Этот твой мир весьма далек от совершенства. Даже мне жаль человека. Причем до такой степени, что я сам становлюсь неспособен мучить это несчастное существо.

По лицу Бога пробегает улыбка.

– Ты знаешь Фауста?

Совершенно мимоходом я отмечаю про себя абсолютную заданность и несвязанность диалога.

Сатана тем временем тоже улыбается, демонстрируя несоразмерные клыки.

– Это доктор?
– уточняет он.

– Это мой раб!

Очень характерным жестом - от себя и к себе - сатана потирает ладони:

– Он у тебя очень странный раб. Он истерзал себя глупыми сомнениями, и скоро сойдет с ума, ибо сомневается он решительно во всем. Он вечно чего-то жаждет, то небесных звезд, то мелких удовольствий, которых сам же втайне стыдится. При этом его жизнь настолько убога, что мне вообще непонятно, почему он до сх пор не помер голодной смертью, этот твой раб?