Чаша отравы
Шрифт:
Ладно... Сейчас начальство приедет и разберется...
Буквально через несколько минут со своей расположенной рядом дачи примчался сам ограбленный. Он уже успел применить свои знания химии и фармакологии, чтобы и скрыть явно излишнюю степень вчерашнего опьянения, и снять похмелье. Помнится, тогда он споткнулся, упал... на какое-то время отключился... и очнулся лежащим на дорожке, которая вела ко входу в дачный поселок и дальше — к строящемуся кварталу. В дни накануне праздника Жаров, готовясь к мероприятию, ночевал в московской квартире и не знал, что, начиная с субботы, чтобы доехать до дачи, в ее окрестностях нужно сделать крюк. Это
Пришлось в восемь утра звонить начальнику. Разбуженный Беляков, хоть и с трудом, но сдержался и не стал ни упрекать, ни отчитывать подполковника — просто распорядился, чтобы начали поиски.
И вот смартфон нашелся — не прошло и часа.
Жаров ворвался в бытовку. Старший группы захвата вернул ему аппарат и указал на лежащего на полу таджика:
— Вот он, товарищ подполковник. Уже признался, говорит, что подобрал на дороге.
Секретарь ЦК Рабочей компартии без лишних предисловий принялся исступленно месить гастарбайтера ногами:
— Говори, гаденыш, где сумка? Куда ты ее дел? Где паспорт? Где удостоверение? Где парт...
И вдруг похолодел. И внезапно прекратил избиение.
«Где флешка?» — следующий вопрос мысленно задал Жаров уже самому себе.
За эти месяцы он такое успел нарыть, узнать... и записать туда... На всякий случай одна копия хранилась на даче, другая в московской квартире, третья всегда была при себе. Все, конечно, были зашифрованы. Но вот эту, носимую копию — зашифровал ли он после очередного обновления? Помнится, шесть дней назад, в пятницу, когда подполковник был тут последний раз, в разгар лихорадочной подготовки к важнейшей ежегодной публичной акции, ему позвонили, отвлекли, срочно вызвали — он в спешке выдернул флеш-карту из ридера и поспешно уехал... Вот теперь и мучайся — зашифрована или нет?
Там же жуть, кошмар... К этому нельзя спокойно относиться... В том числе и по этой причине, кстати, он стал в последнее время злоупотреблять спиртным. Не алкоголизм, конечно... неуемной тяги всё же не было, но... когда появлялся повод, то он уже особо не сдерживался. И, главное, это подвело его именно вчера — получился вот такой финал.
И если флешка попадет в чужие руки...
Только бы они первыми не нашли! Впрочем, даже если и найдут, то, очевидно, сразу же вернут сумку со всем содержимым лично ему. Раз он сам уже здесь.
А если... а если они найдут когда-нибудь потом или где-нибудь еще, и захотят посмотреть, что там записано? И содержимое флешки окажется незашифрованным?
Это — конец. Это — изобличение в совершении измены. И даже до суда дело не дойдет. Чудовищные пытки, после чего «Устранение» без излишних формальностей — вот что ждет подполковника. Беляков в любом случае не простит «крысовства» — и спишет его
Жарова накрыла очередная липкая волна страха — и он с удвоенной силой продолжил «с пристрастием» допрашивать несчастного рабочего.
— Где? Где сумка? Говори, падаль! — удары сыпались на Рахима один за другим.
— Не бейте, начальник, всё скажу! — наконец, взмолился тот, извиваясь на полу.
— Ну! — Жаров взял его за шиворот.
— Там... я покажу... выбросил у забора...
— Встать! — отрезал подполковник.
Рахим попытался подняться и, кусая губы от боли, свалился обратно.
Бойцы подхватили задержанного под руки и вытащили наружу.
Подполковник прошипел:
— Ну, где? В каком направлении?
Эргашев показал пальцем.
Поволокли его туда. Жаров пошел следом.
— Здесь, — простонал Рахим, когда они преодолели около двухсот метров.
— Где?
— Оставил сумку здесь. Взял только деньги и телефон.
— Где она? Где кошелек?
— Кошелек бросил в сторону. Туда, — он показал.
В том направлении разбрелась часть бойцов, а остальные вместе с Жаровым стали искать у забора сумку. Не прошло и минуты, как кошелек нашелся и возвращен владельцу. Правда, без наличных денег, но хотя бы со всеми карточками.
— А сумка? Где сумка? — заорал подполковник, нависая над Рахимом.
— Тут выбросил. Клянусь, тут!
Борсетка так и не нашлась. Обыскали уже всё вокруг, но безрезультатно.
— Нету ее тут. Так где же она? Где? — Жаров размахнулся и изо всех сил ударил Рахима по лицу.
— Не знаю, не знаю, не бейте, пожалуйста, ради Аллаха! Простите! Простите! — всхлипывал рабочий, сплевывая кровь.
Так... Проклятье... Всё ясно... Сумку подобрал кто-то другой. Скорее всего, кто-то из соплеменников этого...
Впрочем, шмон всех бытовок не дал ничего. У пятерых гастарбайтеров обнаружили гашиш, еще у семерых — радикальную литературу. Но того, что искали, не было нигде.
На Эргашева и тех, у кого нашли дурман для тела и разума, надели наручники, запихнули их в служебный автобус и повезли в Москву.
Техслужба доложила, что каких-либо электронных «следов» удостоверение Жарова с момента исчезновения не оставляло. Никто из тех, за кем установлен гласный и негласный надзор, в этой местности не «светил» устройствами связи, платежными картами и лицами перед камерами наблюдения.
Собака след не взяла. Да и следов тут уже много — утром туда-сюда прошли люди, каждый по своему маршруту.
Провести обыски на близлежащих дачах и в квартирах заселенных домов нового квартала? Если б знать точно... Ну, хотя бы сузить круг... А везде сразу — нереально. Для такого поголовного шмона оснований нет, так вообще не принято — нельзя совсем без наводок, по произволу. Там жилища «приличных» здешних обывателей, а не бытовки, напичканные всякими пришлыми. Визга будет на всю Россию и зарубежье. А кому оно надо? И ради чего? Конечно, если бы начальство знало, что еще исчезло, помимо личных документов сотрудника, то это совсем другое дело. Но ему-то и не полагается знать... И, следовательно, с его точки зрения это отнюдь не было вопросом жизни и смерти. Овчинка выделки не стоит. Ну, ... — именно такое универсальное понятие употребляют все военнослужащие, для них нет слов «потерял» или «украли» — работничек свои драгоценные «ксивы». Неприятно, конечно, — но не фатально. Новые выдадут.