Чаша и Крест
Шрифт:
Морелли слегка смутился.
— А вы полагаете, что вы один даете мне хорошие советы?
— Полагаю нет, — мой друг выдохнул и явно овладел собой, только два оставшихся пальца на правой руке совсем плотно прижались к ладони. — До такого изысканного хода я бы действительно не смог додуматься.
— Послушайте, Гвендор, — первый министр засунул бумаги обратно и повернул ключ в замке, — я устал от того, что вы бесконечно проповедуете мне какие-то моральные принципы. Сейчас у меня есть превосходный шанс — создать Валленский союз на тех условиях, которые выгодны мне. То есть Круахану. И поставить во главе его
— Ни в коем случае, монсеньор.
— То есть вы одобряете мои действия? — Морелли чуть приподнял брови, но на его лице отразилось явное облегчение.
— Более того, я преклоняюсь перед вашим стратегическим гением.
— В самом деле? Хм.. — Морелли мерил Гвендора глазами, все пытаясь найти какой-то подвох. — Вы так редко говорили мне подобные слова последнее время.
— Я копил силы, ваша светлость.
Гвендор поклонился и невозмутимо отправился к дверям. Уже протянув руку к створке, он сказал, полуобернувшись:
— В обмен на свою покладистость я хотел бы попросить вас о небольшом одолжении.
— Каком еще? — испуганно сдвинул брови Морелли, которому в слове "одолжение" всегда мерещилась денежная подоплека.
— Я хотел бы уточнить имя того счастливца, кого вы прочите на пост главы Валленского союза.
— Ну… Я не… Я вовсе не говорил, что уже решил, кто это будет.
Гвендор слегка кивнул, словно подтверждая что-то.
— В таком случае желаю вашей светлости удачного выбора.
Выходя следом за ним из кабинета, я невольно обернулся, прикрывая за собой дверь. Морелли стоял, выпрямившись за столом, и в его чуть маслянистых карих глазах, смотрящих в спину Гвендора, светилось странное чувство. Я не взялся бы определить точно эту удивительную смесь — но там точно были страх и тоска.
За дверями канцелярии Гвендор повел себя неожиданно стремительно — он схватил меня за рукав, бегом дотащил до стоящей неподалеку кареты и толкнул внутрь, одновременно дернув за шнурок, чтобы кучер поторапливался. Я только успел заметить, что карета была обычной наемной, а наша орденская осталась бесцельно торчать возле канцелярии.
— И куда мы теперь едем? — спросил я через некоторое время, отдышавшись.
Гвендор время от времени выглядывал в окно, стараясь, впрочем, прикрываться занавеской.
— А куда бы вы хотели поехать, Торстейн?
— Я бы отыскал ее, — сказал я искренне. — Рандалин.
— А я, наоборот, собираюсь нанести визит моему другу герцогу Гревенскому.
Гвендор откинулся вглубь кареты и слегка прикрыл глаза. Его лицо в полумраке снова стало совершенно непроницаемым, но я все-таки знал его гораздо лучше, чем Морелли, чтобы не слишком пугаться.
— Вы что, не понимаете, почему она вам ничего не сказала? Потому что вы все время ведете себя с ней, как… Вы постоянно демонстрируете ей свое превосходство. Разве после этого она будет с вами откровенной?
— Я понимаю, — тихо сказал Гвендор. — Но вы знаете, Торстейн, почему я так поступаю.
— Нет, не знаю! Вернее, знаю, но не могу понять, хоть убейте меня!
Гвендор наклонился вперед. Его лицо
— Так вот теперь послушайте меня. Вы можете сказать точно, что случится со мной через несколько дней? Скорее всего меня вызовут в Эмайну и подвергнут суду за недопустимо тесное общение с представителями вражеского Ордена. Каким я останусь в ее памяти? Если это будет образ мрачного, холодного и насмешливого круаханского командора, переполненного комплексами по поводу собственной внешности, который хоть зачем-то и спас ее, но не упускал случая поиздеваться по всякому удобному поводу, она все равно испытает некоторое сожаление о его судьбе, но оно, по счастью, будет недолгим. Или вы хотите, чтобы она второй раз почувствовала то, что уже испытывала по моей милости? Я видел, какие сны ей снятся, — он стиснул покалеченную руку. — Запомните, Торстейн, я уничтожу любого, кто осмелится причинить ей зло. А если это буду я сам — меня это тем более не остановит.
Я опустил глаза. В этот момент я не мог выдержать этого взгляда, столько в нем было любви и страсти, и не какой-то отвлеченной, какую я часто встречал у орденских воинов, выдумывавших себе прекрасный идеал для возвышенной тоски и искавших одновременно утешения у маленьких трактирщиц в эмайнской гавани. Это была живая любовь, в которой смешались страдание и счастье, радость от того, что он говорит о ней, и печаль от того, что очень скоро он не сможет ее видеть, и какое-то непонятное мне торжество. Я никогда не испытывал такой любви, и ни разу не видел мужчин, которые признавались в подобном. Он глубоко тосковал по ней, тосковал физически, но вместе с тем был готов отдать все, лишь бы не нарушить ее спокойствие. Я ничего не мог ему возразить, даже если считал, что он поступает неправильно.
— Мы уже рядом с домом Гревена, — сказал я, кашлянув. Сейчас я был готов сказать что угодно, лишь бы нарушить это натянутое молчание.
Гвендор опустил ресницы, и я невольно облегченно выдохнул.
— Посмотрите в окно, Торстейн, не видите ли вы кого-то из знакомых вам персонажей.
Я посмотрел. В очередной раз пошел дождь, обещавший стать затяжным. Крупные тяжелые капли звучно шлепались на булыжники за окнами кареты. Воздух мгновенно наполнился влагой и стал таким же размыто-серым, как опустившееся на острые башенки небо. Прямо под проливной дождь из дверей особняка Гревена вышла фигура в зеленом плаще, который сразу намок настолько, что стал просто неразличимо темного цвета.
Рандалин помедлила на пороге, накинув на голову капюшон, но он был слабой защитой — капли дождя сразу побежали по ее лицу, и пряди волос прилипли ко лбу. Ее лошадь была привязана к ограде в нескольких шагах, но она неожиданно побрела пешком по улице, не особенно заботясь о том, что наступает в достаточно глубокие лужи.
— Что она там делала? — спросил я, не особенно рассчитывая на ответ.
— Видимо, просила взаймы, — тихо отозвался Гвендор. — Наш гревенский друг обычно производит впечатление весьма состоятельного человека, судя по тому, как он тратит деньги в трактирах. Но если бы кто-то захотел скупить его долговые расписки, ему пришлось бы потратить в несколько раз больше, чем неизвестному благодетелю и мудрому советнику нашего первого министра.