Чаша и Крест
Шрифт:
Всадник, скачущий по берегу реки, остановился и поднял руку к глазам, следя за падающей каретой. Потом он повернул коня и неспешно направился к месту падения. Гвардейцы наверху бесполезно размахивали руками, но сделать ничего не могли — ближайший относительно безопасный спуск вниз был не менее чем в часе езды.
Ветер шевелил волосы всадника, которые из-за частых седых прядей казались пегими. Он внимательно осмотрел карету своим единственным глазом и нахмурился.
Женевьева напрасно пыталась выбраться через отломанную дверцу. Одна рука у нее висела плетью, а она
Он бросился к ней, перевернув на спину и с силой сжал лицо в ладонях. Глаза ее были наполнены болью и безумием. Сейчас она была животным, умирающим на склоне.
"Объединение сознания", — подумал он с тоской. "Как же это у нее получилось. Она же ничего почти не умела. Небо, что же мне теперь делать!"
Он оглянулся, словно надеясь, что помощь придет откуда-то сбоку и взялся обеими руками за волосы, словно желая удержать их от вставания дыбом…
Единственное, что можно сделать в таких случаях — это перекинуть слитое сознание на какое-то другое живое существо. Это относится к запретной магии, и произносящий подобные заклинания потом несет на себе вечное проклятие. Скильвинг знал некоторых, осмелившихся когда-то сделать такие вещи, и не хотел себе подобной судьбы.
Но глядя на выгибающееся на песке тело Женевьевы, он был готов это сделать. Просто никого не было рядом. Он оценивающе посмотрел на беспорядочно мельтешащие наверху фигурки гвардейцев. Слишком далеко, не дотянуться.
В какой-то момент Скильвинг, Хэрд, Лер, Гримур, в общем, человек с пятьюдесятью именами, Великий Магистр Ордена Чаши, был готов направить заклинание на себя. Только чтобы Женевьева перестала издавать стонущие звуки и посмотрела разумными человеческими глазами. Он сам, правда, этого бы уже не увидел, но ему было безразлично.
Его спасло от последнего шага только то, что он услышал слабый стон и заметил человеческую руку, слабо цеплявшуюся за косяк двери. Из кареты пытался выбраться кто-то еще.
Скильвинг был великим магом, не слишком озабоченным судьбами обычных людей и принимавший близко к сердцу только то, что касалось лично его. Поэтому он перебросил сознание лошади на этого человека поспешно, даже не разбираясь, кто он. И только потом, внимательно посмотрев на его искаженное лицо, которое тем не менее можно было сразу узнать по портретам, висевшим в каждом доме Круахана, он задумчиво взъерошил волосы.
"Судьба — это самая страшная сила, которая существует в этом мире", — подумал он, поднимая Женевьеву на руки и неся к своей лошади. "Все наши магические развлечения — просто игры, в которые мы играем у ее дверей, ожидая, пока нас позовут".
Когда спустившиеся с обрыва гвардейцы наконец-то подбежали к развалившейся карете, возле которой лежал их повелитель, он открыл глаза, посмотрев на них жалобным взглядом и издал тихий звук. У гвардейцев, достаточно повидавших, холод прошел по спине, когда они услышали его стон. Он слишком напоминал ржание умирающей лошади.
— Позвольте, господин
Герцог Джориан был уже очень стар. Его руки, сжимавшие подлокотники кресла, слегка дрожали. Но взгляд, которым он окинул поклонившуюся девушку, был ясным и цепким.
— Везет вам, Хэрд, — сказал он, и голос его тоже был молодым и глубоким, без старческого дребезжания. — Взрослая дочь. Такая красивая, делает успехи в Ордене. Да еще и продолжение рода вам гарантировано.
Дочь Скильвинга резко выпрямилась, и ее серые глаза, не по-женски суровые, совсем потемнели.
— Мне можно уйти, отец? — спросила она сухо. — У меня сейчас занятия с Джулианом. А потом мы с ним и Санцио должны быть на верфи.
— Вы позволите, сир?
Скильвинг посмотрел на Джориана с извиняющимся выражением.
— Разумеется.
Джориан слегка нахмурился, но это был не гнев, а скорее задумчивость. Он смотрел в спину девушке, закрывающей за собой дверь. Ей очень шел орденский костюм — туго стянутый в талии камзол и обтягивающие ноги штаны из кожи, в которых так удобно лазить по мачтам и перепрыгивать с борта на борт. Ее ярко-медные волосы были коротко острижены и торчали ежиком.
Скильвинг тяжело опустился на стул.
— Она была беременна, сир. — сказал он мрачно, — и потеряла ребенка, когда упала с обрыва. Скорее всего у нее больше не будет детей.
— Прости, — отозвался Джориан. — Вечно я говорю что-то невпопад. Старею, видно.
— Да я понимаю, — Скильвинг махнул рукой. — Где Мануэль?
— Опять скачет по сцене.
Они помолчали. Сын герцога, Мануэль, давно проявлял довольно странные наклонности в отношении красивых людей своего пола. В Валлене это было нередким делом и зазорным не считалось, но от герцога ждали по крайней мере выполнения долга в отношении правильного порядка наследования. Но Мануэль, видно, питал к женщинам настолько глубокое отвращение, что не мог себя пересилить. Теперь он увлекся недавно прибывшим из Круахана молодым человеком, писавшим пьесы, и они все дни напролет пропадали в недавно построенном театре.
— Ну ладно, старый колдун, хватит плакаться друг другу о своих бедах. По крайней мере она у тебя живая и поправилась.
— Да… — медленно произнес Скильвинг, — поправилась… почти. Она выбрала себе орденское имя.
— Какое?
— Рандалин.
— Похоже, оно тебе не очень нравится. Оно что-то значит?
— В Орденских хрониках была такая пиратка, ходившая с командой головорезов на корабле. Гроза Внутреннего океана четыреста лет назад.
— Хм, — Джориан постучал пальцами по подлокотнику. — Говоришь, она строит корабли?
— Строит. И тренируется на шпагах до изнеможения. Младшие воины за ней бегают толпами. Эти вот Санцио и Джулиан — ее любимчики, но она ими помыкает как хочет.
— Я понимаю, что ты от этого не в восторге. Но Валлене орденский флот очень пригодится. Особенно если вы прижмете крестоносцев. А то наши купцы не могут пройти мимо них ни в Ташир, ни в Эбру без огромной пошлины.