Чаша бытия
Шрифт:
Веселая ч е т в е р к а р е б я т шумно вваливается в свой гостиничный номер.
М а к с ю т а. Нету? Нету! И-эх! (Швыряет сумку через всю комнату.)
А н т и п о в. Там же грибы!
М а к с ю т а (горланит). Плешивый грыб! На тонкой ножке! Эх, хороша-а! Дай стакан разобью.
Ж а к о в. А пить шипучку из чего будем?
А н т и п о в. Да, теперь тетя Зина нам даст, держи карман.
М а к с ю т а.
А н т и п о в. Да не вопи ты, за стенкой люди живут.
М а к с ю т а. Сегодня можно. Скажем, день рождения. Не даешь чувства проявить!
Ж а к о в. Вам этот Мухин Митрофан, вижу, хуже моего багра.
М а к с ю т а (вопит). «Советское шампанское»! (Откупоривает бутылку.)
Ж а к о в. Вот купцы гуляют.
З о б о в. Кончай, слушай. Не смешно.
Ж а к о в. Да, это слишком.
М а к с ю т а. А ты не рад, что ли?
Ж а к о в. Мне тоже устроиться хочется.
М а к с ю т а. Рад, ну и все!
З о б о в. Ты, Альфред, везучий, нашел белый гриб.
А н т и п о в. Один, но нашел.
З о б о в. Да и Мухин исчез только потому, что твоя звезда. Шучу, конечно. Ну, сели?
А н т и п о в. Стойте. У Акимыча — печенье в тумбочке… Э-э, все!
Ж а к о в. Не забыл?
М а к с ю т а. Жадный старикашка!
Ж а к о в. Обойдемся. А может, позовем? Шипучку пьем, а девчонок не зовем.
М а к с ю т а. Успеем. Теперь мы люди вольные! Ну — тост.
Ж а к о в (скромно). Предлагаю — за бригадира.
А н т и п о в. Ну, ты практичный, Альфред Жаков.
М а к с ю т а. Да, слушай, не торопись. Погоди. Надо за старика, за Акимыча. Спасибо ему — чуткий оказался.
Входит т е т я З и н а.
Т е т я З и н а. О, сидят, пируют! А ну, выключи.
Жаков выключает транзистор.
Я женщина, с одной стороны, посторонняя, а с другой стороны — вам прямо скажу: не-хо-ро-шо. Очень нехорошо. И некрасиво. (Берется за спинку стула, на котором сидит Жаков.) Ну-ка, освободи. (Подставляет стул к стене, снимает картину.) Вы не как люди, и я с вами не как человек. (Берет вторую подушку с кровати Мухина.)
М а к с ю т а. Эй, эй, он за нее расписывался!
Т е т я З и н а. Не полагается. Понятно?
З о б о в. Забирай, конечно. Он уехал, не знаешь?
Т е т я З и н а (прерывает). А неужели он вас станет дожидаться? И утюг в номер тоже не полагается! (Забирает утюг.)
А н т и п о в. Да он сам ушел, спроси у бригадира.
Т е т я З и н а. Нечего мне спрашивать. Вы для него были как семья! А вы это… (Стучит по столу.)
Ж а к о в. Чего она?
З о б о в (не сразу). Да защищает.
Ж а к о в. А она ему кто?
А н т и п о в. Да никто.
М а к с ю т а. Посторонняя — и с одной стороны и с другой стороны.
Ж а к о в. Считает, что я на чужое место сел?
М а к с ю т а. Что она понимает! Она с ним — ля-ля-ля за чашкой чая, а мы — шесть лет днем и ночью.. «Семья», «отец». Глупая женщина.
А н т и п о в. Покажи, Макс, как он зевает.
М а к с ю т а. Колоссально. Спал он, конечно, плохо — пожилой. Поднимался рано, часов в пять. Ну, проснулся и лежи себе спокойно, помолчи — верно? Если ты человек. Не один все-таки. Нет, встает и начинает чего-то шептать, двигать, доставать. Потом — обратно укладывать, потом в шкаф полезет. Ладно, это еще ничего, старался потише, но вот Сергеича будил. Я-то сплю будь здоров, только если чего-нибудь над самым ухом уронит.
Ж а к о в. Он что, вообще псих?
А н т и п о в. В плену был. Говорит, с тех пор.
Ж а к о в. Сколько ж ему лет?
А н т и п о в. Много.
З о б о в. А действительно, сколько лет Мухину? Ну вы что? Сколько ему лет?! Лешка!
А н т и п о в. Можно посчитать.
М а к с ю т а. Когда война началась, ему было лет шестнадцать, потому что, помню, он рассказывал, как его не взяли добровольцем. Потом — плен, потом — Север…
З о б о в. Значит, в войну ему было примерно столько, сколько мне — в техникуме.
А н т и п о в. Плюс… Сколько после войны прошло? Тридцать пять?
Ж а к о в. Тридцать пять плюс, условно, восемнадцать — имеем полста унд драй.
З о б о в. Какой там еще «драй»? Я вспомнил точно: Акимычу пятьдесят седьмой год, родился где-то в апреле. Шесть лет назад, когда пришел к нам, весной было, ему как раз минуло пятьдесят, это я точно помню. Но мне тогда именно его пожилой возраст понравился: нужен был кто-нибудь постарше, посолиднее.
М а к с ю т а. Да-да-да, он все приговаривал тогда, в те поры: «Мне полста, мне полста».
Ж а к о в. На что надеялся, интересно? Вообще.
З о б о в. На любовь.
Ж а к о в. Чудной.
М а к с ю т а. Ну, потом так. Нам вставать надо в шесть. Но кто же нормальный за час встает? Так он что делал? В шесть включал радио — обязательно ему нужно было слушать новости. Как будто их вечером нельзя послушать. Леха не выдерживал, начинал рычать, как тигра, Сергеич, нечего делать, подымался, уходил в умывалку, один я лежу. Митрофан начинает подбираться ко мне: чувствую — стоит надо мной. Раз! По кровати коленкой. Я молчу, будто сплю, он еще — раз! Ну, думаю, сейчас убью. А туг Сергеич войдет и нарочно скажет: «Ну, Акимыч, что ж он у тебя не встает? Опоздает — засчитаю прогул». Митрофан — опять ко мне. Стоит, стоит, потом ка-ак взревет: «Долго мне еще на этом свете жить!» Это у него поговорка была, когда терпение с нами вот так подпирало.